Не родись красивой 56
Марина работала, не разгибая спины. Руки делали дело, а в голове билась одна-единственная мысль, от которой не было спасения:
Кондрат уехал. Уехал, не сказав ни слова. Обманул. Оставил.
«И не собирался он на мне жениться», — с горечью думала она, подметая доски пола, будто надеялась вытряхнуть вместе с пылью и травяным сором свою боль.
Она ругала себя. За доверчивость. За то, что позволила себе надеяться.
«Какая же я дура… — говорила она про себя, сжимая зубы. — Какая дура, что сразу поверила его словам».
Мысль о том, что она не сказала ему про ребёнка, возвращалась снова и снова. То жалом колола сердце, то вдруг казалась спасительной. Она корила себя, что промолчала. Если бы он знал, может, тогда не уехал бы? Может, остался бы, сделал бы всё по-честному?
И тут же одёргивала себя.
Нет.
Она не хотела его удерживать.
Не хотела, чтобы он женился из жалости или по принуждению.
Она хотела, чтобы он пришёл сам.
Чтобы сам захотел.
Чтобы выбрал её — не из долга, а по своей воле.
К вечеру ноги налились тяжестью, руки гудели, а в голове словно что-то щёлкнуло, встало на своё место. Когда Маринка шла домой по знакомой дороге, среди пыли и закатного света, решение в ней было уже твёрдое, без истерики и слёз.
До конца лета она останется в деревне.
А потом уйдёт в город.
Другого выхода она не видела. Рассчитывать теперь нужно было только на себя.
И главной задачей считала, чтобы никто не догадался о её секрете, который уже говорил сам за себя.
Она уже замечала, что живот понемногу начал округляться. Совсем чуть-чуть, но Маринка знала — дальше будет больше. Придётся носить широкие кофты, свободные рубахи. Такого добра у неё хватало — в сундуке лежали старые, просторные вещи, которые раньше казались некрасивыми и ненужными.
«Пригодятся», — подумала она.
И ещё Марина знала: нужно хорошо есть. Не худеть, не изводить себя. Пусть фигура будет крепкой, плотной — за ней легче спрятать тайну.
Внутри было пусто и холодно, но вместе с этим появлялось что-то новое — жёсткое, упрямое.
Она ещё не знала, как именно сложится её жизнь.
Но одно понимала ясно: слабой она больше быть не позволит.
**
Изнуряющая жара забирала последние силы у работниц шерстяной фабрики, особенно тех, кто стоял на мойке. В такие дни казалось, что воздух до такой степени становится густым и липким, что им невозможно дышать. Пар от горячей воды стелился по цеху тяжёлым туманом, оседал на лице, на волосах, на одежде. Резиновые сапоги, спасавшие от воды, превращались в пыточный инструмент: в них было мокро, ноги прели, ступни ныли.
Целый день стоять в горячей воде, месить руками шерсть, пропитанную мылом и содой, было невыносимо. Сердце у Ольги колотилось, как бешеное, удары отдавались в висках, в затылке, в ушах стоял гул. Иногда ей казалось, что ещё немного — и она потеряет сознание, просто упадёт прямо в корыто. Но работа не останавливалась.
Анна Ивановна, проходя между рядами, подгоняла:
— Девки, поднатужьтесь! План горит! Лето — не оправдание!
Ольга была бледной, почти прозрачной. Она дышала часто, неглубоко, будто боялась вдохнуть слишком много этого горячего, мыльного воздуха. Пальцы на руках не разгибались — они словно одеревенели, скрючились, потеряли прежнюю подвижность. Даже утром после ночи, они оставались красными, воспалёнными, немного отёкшими.
— Ты прямо, как барыня, — смеялась над ней Анфиса. — У них, наверное, ручки белые, нежные. А тебе-то чего? Какая же ты деревенская, если такая слабая?
Ольга не обижалась. Она устало улыбалась и тихо отвечала:
— Да я много болела. Маманя не думала, что я вообще выживу.
Она говорила это спокойно, без дрожи в голосе. Да, Оля научилась говорить неправду. Не резко, не вызывающе — мягко, словно слегка сглаживая правду. Могла сочинить и такие события, которых в её жизни и рядом не было. Николай давно объяснил ей: в её положении обман — это не грех и не враньё, а способ выжить. Способ остаться незаметной, не вызвать лишних вопросов, не привлечь к себе ненужного внимания.
И Ольга этому научилась.
Анфиса ей верила. Верили и остальные женщины. Они видели, что Ольга спокойная, добрая, что она старается, работает изо всех сил, не ленится, не отлынивает. Но видно было и другое — сил у неё мало. Бог, видно, обидел здоровьем. И спрос с неё должен быть иной.
Женщины помогали ей незаметно: где-то подменяли, где-то брали на себя часть тяжёлой работы, где-то позволяли передохнуть лишнюю минуту. Не из жалости — из простой человеческой солидарности. Все здесь были такими же, как она: выбившимися из сил, уставшими, но живущими надеждой, что дальше будет легче.
Однажды Анна Ивановна объявила:
— А с приходом осени, девки, снова пойдёте учиться. В школу рабочей молодёжи. Малограмотных нам не надо.
Женщины загудели, кто-то вздохнул, кто-то улыбнулся. Ольга слушала и чувствовала, как внутри что-то тихо, осторожно шевельнулось. Учёба… Школа…
— А я уже хорошо считаю и пишу, — как-то между делом сказала Ольга, когда они с Анфисой вечером сидели на крыльце общежития, вытянув гудящие ноги и ловя редкий ветерок.
Анфиса удивлённо вскинула брови, даже перестала обмахиваться платком.
— А откуда? Кто тебя научил?
Ольга помолчала секунду, подбирая слова, и заговорила ровно, будто давно приготовила этот рассказ:
— Да у нас в деревне школу открыли. Я ходила. А потом учительница… хорошая была женщина… давала мне книжки читать. Пока я болела, я все перечитала. Какие были — те и читала.
Анфиса посмотрела на неё уже по-другому, с уважением и даже лёгкой завистью.
— Ольга, да ты у нас… — начала она и махнула рукой, не договорив. — А я вот в школу пойду. Читать могу, но плохо.
— Ничего, научишься, — тихо сказала Ольга. — Я тебе помогу.
Между девчонками крепла дружба. Они стали делиться друг с другом тем, о чём обычно молчат. Анфиса рассказывала про деревню, про мать, про старшую сестру, про то, как тяжело было одной приехать в город. Ольга слушала, кивала, иногда спрашивала.
Анфиса тоже расспрашивала. Особенно интересовалась тем, куда иногда Ольга пропадает. Та отвечала уклончиво, неопределенно.
Правда вышла наружу, когда в один из вечеров Анфиса проследила за подругой.
Оля с Николаем сидели на знакомом брёвнышке, когда из-за угла показалась Анфиса.
— И чего это ты от меня своего жениха прячешь? — раздался вдруг её голос.
Ольга вздрогнула, залилась краской, вскочила было, но Коля уже поднялся навстречу незваной гостье. Он сразу улыбнулся — открыто, по-доброму.
— Здравствуйте. Вы, должно быть, Анфиса? — сказал он и протянул руку. — Ольга про вас рассказывала. Спасибо вам, что помогаете ей. Одной-то здесь трудно.
Анфиса растерялась на секунду, потом рассмеялась.
— Да ладно уж, — махнула она рукой. — Свои ведь.
Она посмотрела на Колю внимательнее, оценивающе. Высокий, простой, глаза честные. «Не городская шушера. Рабочий. Надёжный,»- подумала про себя Анфиса.
Она одобрительно кивнула, подмигнула Ольге — так, чтобы Николай не заметил. Мол, выбор твой я вижу. И одобряю.
С того вечера Анфиса больше не задавала лишних вопросов. Она словно взяла на себя негласную обязанность быть на стороне Ольги. А для Ольги это значило многое. Здесь, в чужом городе, среди горячего пара и тяжёлой работы, у неё появился ещё один человек, который был чуточку ближе всех остальных.
Ольга встречалась с Колей почти каждый день. Дни стояли длинные, тёплые, будто нарочно растянутые для того, чтобы люди могли наговориться, насмотреться друг на друга, насытиться присутствием. Светлыми летними вечерами Кольку тянуло к Ольге, как магнитом. Он шёл к ней усталый, пропахший глиной и пылью кирпичного завода, но стоило увидеть её — и усталость будто отступала.
Ему нужно было знать, как она прожила день, не слишком ли устала, не болят ли руки, не кружится ли голова. Он смотрел на неё внимательно, тревожно, будто каждый вечер проверял: жива ли, цела ли, не сломала ли её эта новая, тяжёлая жизнь.
С первой зарплатой Коля даже загорелся мыслью снять для Ольги квартиру — пусть маленькую, но чтобы не общежитие, не чужие люди.
— Я и в общежитии привыкла, — мягко, но твёрдо сказала Ольга. — Там Анфиса. Она мне помогает, и мы уже сдружились. А деньги… деньги ещё понадобятся. Зима впереди.
Коля понимал. Он вообще многое начал понимать быстрее, чем раньше. Разговаривал с мужиками на заводе, осторожно расспрашивал, как люди получают документы, как устраиваются в городе. Оказалось, всё не так безнадёжно: деревенским выписывали бумаги, если те какое-то время работали на фабрике или заводе. Это подтвердила и Анфиса, когда речь между девчонками зашла о бумагах.
—Я тоже пришла без документов,, делилась Анфиса с Ольгой,, а потом мне справку дали. Сказали, что и паспорт могу получить.
— А зачем тебе документы? — удивлялась Анфиса, глядя на Ольгу.
— Да мне незачем, — пожимала та плечами. — Просто… у всех есть. А у меня нет. И я тоже хочу.
— Работай, девка, работай, — услышала их разговор Анна Ивановна, проходя мимо. Придёт время, и тебе выпишут.
Ольга только кивнула.
— Ну что, привыкла немножко? — спрашивал её бригадир, проходя вдоль корыт.
Она опять кивала.
— Что ж ты такая тихая? — ворчала Анна Ивановна. — Надо быть побойчее. Спрашивают — отвечай.
— Привыкла, — смущённо говорила Ольга.
— Да уж, вижу, — вздыхала та.