Не родись красивой 57
— Ну что, привыкла немножко? — спрашивал бригадир Ольгу, проходя вдоль корыт.
Она кивала.
— Что ж ты такая тихая? — ворчала Анна Ивановна. — Надо быть побойчее. Спрашивают — отвечай.
— Привыкла, — смущённо говорила Ольга.
— Да уж, вижу, — вздыхала та.
Ольга действительно привыкала. К жаре, к пару, к боли в руках, к постоянной усталости. Но больше всего она привыкала к мысли, что теперь всё зависит от неё самой. Что рядом есть Коля — надёжный, тёплый, живой. И Анфиса — шумная, простая, но своя. И работа, которая, как бы ни была тяжела, давала право жить, есть, надеяться.
**
— Ольга, иди! Тебя Анна Ивановна зовёт! — крикнула утром Анфиса, перекрывая гул цеха.
Ольга вздрогнула, подняла глаза. В груди сразу кольнуло тревогой — она по-прежнему пугалась каждого вызова, каждого чужого распоряжения, будто за любым словом могло скрываться что-то опасное.
— Зачем? — спросила она тихо, испуганно.
Анфиса подскочила ближе, заговорила быстро, возбуждённо:
— У нас учётчик заболел, а я сказала, что ты грамоту знаешь. Там надо шерсть взвешивать и записывать, чтобы знать, кто сколько сделал.
Ольга на секунду растерялась.
— А я смогу? — спросила она, и в голосе её прозвучала нерешительность.
Анфиса махнула рукой — будто дело было решённое.
— Да сможешь ты, сможешь! Это легче, чем в горячей воде стоять, — тут же пояснила она. — И руки хоть немного отдохнут.
Ольга сглотнула и пошла. Шла, стараясь держаться ровно, не показывать, как у неё подрагивают колени. Выйдя из участка, она словно вдохнула другой воздух: здесь было не так жарко, не так густо от пара.
Анна Ивановна уже ждала. Увидев Ольгу, она прищурилась, будто оценивая.
— А, идёшь? — сказала она. — Мне подруга твоя сказала, что ты грамоту хорошо знаешь.
Ольга пожала плечами.
— Может… и не очень хорошо.
Анна Ивановна засмеялась — коротко, без злобы.
— Да нам ведь тут французский не надо. Надо взвешивать и записывать — вот в ведомость. Сможешь?
Она кивнула на весы и ряд гирь.
— А ну-ка, попробуй. Вот смотри: тут весы, гири.
Ольга подошла ближе. Сердце всё ещё билось тревожно, но в голове стало яснее: она сразу поняла, что от неё требуется. Она взвесила и вывела цифры в нужную строку. Почерк получился ровный, аккуратный.
Анна Ивановна заглянула через плечо.
— Вот, — сказала она, уже деловым тоном. — А потом все эти цифры надо будет прибавить, вывести конечную, чтобы знать, кто сколько за смену сделал. Поняла?
Ольга кивнула.
— Поняла.
— Ну тогда работай. К тебе не только из нашего участка будут приходить. Тут целый список. Гляди, не ошибись.
Ольга опустила глаза на ведомость. Столбцы тянулись длинной цепочкой — фамилии, цифры, отметки. Работа была тихая, сосредоточенная. Не кипяток, не содовый пар — бумага и карандаш.
Спустя время Анна Ивановна пришла проверить работницу, взяла ведомость, пробежалась глазами по строкам, пересчитала.
— Гляди-ка… — протянула она и кивнула. — Молодец. Правильно сосчитала.
Ольга опустила глаза.
— Что же ты раньше не сказала, что грамоту хорошо знаешь? — удивлённо спросила Анна Ивановна.
— А никто не спрашивал, — тихо ответила Ольга.
Анна Ивановна хмыкнула.
— Так чего спрашивать, откуда ж нам знать… Ну ладно. Работай.
Женщины подходили, смотрели с любопытством.
— Гляди-ка, — говорили шёпотом. — Ольгу-то в учёт посадили.
Анфиса, проходя мимо, подмигнула ей украдкой и улыбнулась во весь рот — гордо, по-дружески, будто это была и её маленькая победа.
Ольга впервые за долгое время поймала себя на странном ощущении: усталость была, но не такая, что ломает тело. Она чувствовала себя нужной в новом деле. И это давало тихую, осторожную радость, которую она боялась спугнуть.
День прошёл незаметно. Не было привычного жжения в руках, не было головокружения от пара и соды. Усталость была другой — тихой, ровной, больше в глазах, чем в теле. К концу смены Ольга аккуратно заполнила все столбцы, несколько раз перепроверила себя и вывела конечные цифры.
С тех пор Ольгу стали всё чаще звать подменить учётчика — не только в своём участке, но и в других цехах. Она легко справлялась с цифрами, быстро ориентировалась в списках, писала аккуратно, разборчиво. Женщины начали поглядывать на неё с уважением, а Анфиса и вовсе сияла, будто это было её личный успех.
Но Ольга помнила слова Николая. Он не раз предупреждал её: не спеши, не показывай сразу всего, что умеешь. Не выделяйся. Не дай никому задуматься, откуда у тебя такая выучка.
И потому она старалась быть осторожной. Где-то нарочно медлила, где-то делала вид, что пересчитывает заново, словно сомневается. Она уже научилась не только говорить неправду, но и скрывать правду — мягко, незаметно, без резких движений.
**
Анна Ивановна подозвала Ольгу к себе.
— Ольга, подойди-ка, — сказала она негромко. — Сходи к счетоводам. Там Кузьма Кузьмич про тебя спрашивал. Это я ему сказала, что у тебя ведомости аккуратные, цифра к цифре.
Ольга насторожилась. Всякий вызов «в контору» вызывал у неё тревогу, словно её внезапно вытаскивали из привычной, пусть тяжёлой, но понятной жизни на свет, где можно было оступиться.
— А зачем? — осторожно спросила она, глядя на Анну Ивановну снизу вверх.
— А вот этого он мне не докладывал, — пожала плечами та. — Да ты не бойся. Иди, иди. Кузьмич у нас человек хороший, зря не дёргает.
Слова «не бойся» Ольгу не особенно успокоили, но она кивнула и вытерла руки о фартук.
Контора находилась в стороне от шумных цехов. Здесь было тише, суше, пахло бумагой, чернилами и чем-то пыльным, канцелярским. Ольга остановилась у дверей, перевела дух и спросила, где найти Кузьму Кузьмича?
Ей кивнули вглубь помещения.
— Вон он, за столом, — сказали. — В тёмном халате.
Ольга увидела маленького, сухощавого человека. Тот сидел, склонившись над бумагами, и что-то быстро писал. На нём был тёмный, вытертый халат, а поверх рукавов — плотные нарукавники. Вся его фигура дышала аккуратностью и привычкой к порядку.
— Кузьма Кузьмич… — негромко окликнула Ольга. — Меня Анна Ивановна прислала.
Он поднял голову, внимательно оглядел девушку с ног до головы, словно примеряя к какому-то внутреннему мерилу.
— Это ты, что ли, Ольгой будешь? — спросил он.
— Я, — коротко ответила она.
— Ну-ну… — протянул он. – Сейчас посмотрим, какая из тебя работница.
— Садись поближе. Я в райснаб продукцию вожу. Помогать будешь. Сказали, ты грамотная.
Ольга, как делала это всегда, когда не была до конца уверена в себе, просто кивнула. Слова застряли где-то внутри, и она предпочла не выпускать их наружу.
Кузьма Кузьмич уже тянулся к бумагам.
Он придвинул ближе ведомость — плотный лист, исписанный ровными строками.
— Вот смотри. Тут у нас сто метров — это на армию пойдёт. Тут — пятьдесят, их сдаём швейной артели. А вот этот кусок,, он ткнул пальцем в край ткани,, надо промерить заново. Если здесь ровно тридцать метров, пойдёт по карточкам для рабочих. Ошибка недопустима, поняла?
Он взял деревянный метр и с неожиданной для своей щуплой фигуры сноровкой стал раскладывать сукно, приглаживая его ладонью, быстро и точно отмеряя длину.
— Вот так, — сказал он, не поднимая глаз. — Сможешь так же?
Ольга смотрела, стараясь запомнить каждое движение. В груди у неё было тревожно и в то же время светло — словно перед ней приоткрывали дверь в какую-то другую, ещё незнакомую, но манящую жизнь. Хотелось в ней, в этой жизни, остаться.
Кузьма Кузьмич посмотрел на неё поверх очков, . Протянул метр.
У Ольги получалось плохо. Кусок оказался тяжелым, метр – длинным, руки – слабыми.
— Эх, какая же из тебя помощница? — проворчал Кузьма Кузьмич. — Давай тогда записывай. И потом гляди, чтобы все цифры вот тут сходились. Считать-то умеешь?
— Считать умею, — тихо, но упрямо ответила Ольга.
— Ну тогда пиши. Все куски уже промерены. Остались вот эти два.
Кузьмич принялся их разматывать и измерять.
- В этом 17, а этот будет поменьше. Так и есть – пятнадцать, - проговорил он, немного запыхавшись от работы.
Ольга записала. Стала проверять строку за строкой, столбец за столбцом, пересчитывала, иногда возвращалась назад, чтобы убедиться ещё раз. Она не спешила — Николай научил её: лучше медленно, но верно.
— Ну что, всё так? — спросил Кузьмич, наблюдая за помощницей.
— Да, всё верно, — кивнула Ольга.
Он ещё раз пробежался глазами по ведомости, хмыкнул.
— Ну тогда хорошо. А сейчас поедешь со мной. Покажу, что куда сдавать.
Ольга снова кивнула — уже по привычке.
— Сейчас на тебя пропуск выписать надо, — пробормотал он, обмакивая перо. — Так… фамилия?
— Комарова, — ответила Ольга.
— Ольга Комарова… — повторил он, аккуратно выводя буквы. — Так и запишем.
Он вышел, вернулся с бумагой. С пропуском.
— Значит так, Ольга Комарова, — сказал он уже другим тоном, деловым. — Сейчас грузим, едем в райснаб. Сегодня – в одно место. А бывает – приходится везти по разным адресам. Ну, еще узнаешь. Будешь рядом, запоминай. Особенно бумаги. Тут дело тонкое. Ошибку не простят, но если всё верно — и тебя запомнят.
Слова его отозвались в Ольге странным теплом. Запомнят. Это было страшно и в то же время притягательно.
— Я постараюсь, — сказала она.
— Не «постараюсь», а делай, как следует, — отрезал он, но без злости.
Ольга впервые ехала в кузове машины. Железо под ней дрожало, мотор рычал, дорога уходила куда-то вдаль. Ей было страшно — по-настоящему страшно, так, что холодок пробегал по спине. Но показывать этого она не хотела. Да и некому было смотреть: водитель, дядя Никита, как он представился, ещё совсем не старый, уверенно крутил баранку; Кузьма Кузьмич сидел рядом с ним в кабине, переговаривался о делах. А Ольга устроилась на тюках ткани, держась за бечёвку и глядя на убегающую назад дорогу.
На следующий день история повторилась. И на третий - тоже. Ольга уже не так боялась шума мотора, не так терялась. Она быстрее считала, увереннее сверяла ведомости, стала сама пробовать мерить длину кусков, аккуратно, внимательно, как учил Кузьма Кузьмич.
— Видишь, — говорил он, не без одобрения, — при желании всему научиться можно. Тут головой думать надо. А это, поверь мне, куда проще, чем целый день в горячем корыте стоять.