Пятница. Шесть часов вечера. Катя, сняв туфли в прихожей, сразу прошла на кухню. В голове стучал привычный список: разобрать сумку, начать готовить ужин, завтра суббота – можно выдохнуть. Обычная тихая радость конца недели.
Алекс уже был дома. Он лежал на диване, уткнувшись в экран телефона. На столе стояла чашка из-под кофе.
– Привет, – бросила Катя, ставя пакеты с продуктами на стол. – Как день?
– Нормально, – не отрываясь от телефона, ответил муж. Помолчал. – Кстати, мама звонила.
В спине у Кати напрягся знакомый мускул. Она медленно вытащила упаковку куриного филе, помидоры, зелень.
– И что Светлана Петровна?
– Завтра собираются приехать. Поздравить, пообщаться. Мы же давно не виделись.
Катя перестала разворачивать помидоры. Она повернулась к мужу, но он все так же смотрел в телефон.
– «Собираются» – это кто?
– Ну… Мама. Димон с Ленкой и детьми. Марина, наверное, со своим новым… Колесом, кажется.
– Максимом.
– Да, с ним. Восемь человек, в общем.
В кухне стало очень тихо. Только холодильник загудел.
– Восемь человек, – повторила Катя, и ее голос прозвучал как-то плоско, отдаленно. – Завтра. И ты сейчас, в пятницу вечером, мне это сообщаешь?
Алекс, наконец, оторвался от экрана. Его лицо выражало легкое раздражение, как у человека, которого отвлекли от важного дела ерундой.
– Кать, ну что такого? Не делай трагедию. Собери что-нибудь на стол. Все же любят твою еду. Мама твой оливье просто обожает, ты же знаешь.
Слово «обожает» повисло в воздухе ядовитым парадоксом. Катя вспомнила, как в прошлый раз Светлана Петровна, пробуя тот самый оливье, сказала: «Салатик ничего, Катерина, только майонез наверное дешевый, чувствуется. Я тебе потом свой рецепт дам, домашний».
Вспомнила она и другое. Горы грязной посуды после их ухода. Липкие пятна от варенья на новом скатерти. Детей брата – пятилетнего Степана и трехлетнюю Милу – которые носились по квартире, кричали, а когда Катя осторожно попросила не прыгать на диване, Ленка, их мама, флегматично ответила: «Ой, да они же дети! Вырастут – купите новый». Алекс тогда промолчал. Он всегда молчал. Он прятался на балкон с сигаретой или говорил по телефону, изображая срочный рабочий звонок.
– Алексей, – начала Катя, и ее голос дрогнул, но не от слез, а от сдерживаемого напряжения. – Мы же договаривались. Любые визиты твоей семьи мы обсуждаем. Заранее. Я не служба кейтеринга. Я не аниматор. Я не уборщица. Я твоя жена. И я устала.
– Ой, да хватит раздувать! – Алекс отложил телефон и сел. – Ну приедут, посидят, выпьют чаю. Что здесь такого-то? Неудобно как-то, маму обидишь. Она же хочет как лучше.
«Как лучше». Это «лучше» всегда было односторонним. Лучше для них. Удобно для них. Весело для них. А она, Катя, была фоном, обслуживающим персоналом, который должен быть невидим и эффективен.
Она посмотрела на свои руки. На сколотый лак на ногтях, который она не успела поправить. На чашку мужа в раковине. На его расслабленную позу. И эта чашка стала той самой, последней.
Катя медленно, очень медленно вытерла руки о полотенце. Подошла к порогу гостиной. Она не кричала. Ее слова были тихими, ровными, и от этой ровности по спине Алекса пробежал холодок.
– Я не буду готовить праздничный стол для твоей семьи.
Он замер на секунду, потом фыркнул. Смешок получился нервным, фальшивым.
– Ты что, серьезно? Кать, перестань. Это же смешно. Мама обидится, я тебе говорю!
Он смотрел на нее, ожидая, что она вот сейчас сломается, махнет рукой и скажет: «Ладно, ладно, черт с вами, курицу замариную». Как было всегда.
Но Катя не двигалась. Она смотрела прямо на него. И в ее глазах он наконец-то увидел не усталость, не раздражение, а холодную, твердую решимость.
– Пусть обижается, – тихо сказала она. – Мне надоело бояться ее обид больше, чем ценить свой покой и свой труд. Я сказала «нет».
Она развернулась и пошла обратно на кухню, оставив Алекса сидеть в ошеломленной тишине. Он слышал, как она открыла холодильник, как зазвенела посуда. Обычные, мирные звуки. Но в них теперь звучало что-то новое.
Что-то неотвратимое.
Он все еще не верил, что это всерьез. «Передумает, – подумал он, снова хватая телефон. – Утром всё будет как обычно».
Но в кухне Катя уже не планировала меню на восьмерых. Она смотрела в окно на темнеющее небо и думала только об одном. Завтра. Оно наступит, хотите они того или нет. И все будет по-другому.
Она это уже решила.
Субботнее утро началось с тягучей, неловкой тишины. Алекс проснулся первым. Он лежал, глядя в потолок, и мысленно проигрывал вчерашний разговор. «Передумает, — упрямо твердил он сам себе. — Не может же она всерьез…»
Он повернулся на бок. Катя спала, отвернувшись к стене. Ее дыхание было ровным и спокойным. Слишком спокойным для человека, который якобы собирался устроить скандал в семье.
Алекс осторожно поднялся и на цыпочках вышел на кухню. Вчерашние пакеты с продуктами все еще стояли на столе. Никаких признаков подготовки к приему гостей. Ни вынутого мяса, не нарезанных овощей для салата. Холодильник гудел в тишине.
Он открыл его. На полках — обычный набор: йогурты, сыр, яйца, остатки вчерашнего ужина. Ничего праздничного, ничего для большого стола. Ледяной комок страха и раздражения начал расти у него под ложечкой.
В девять утра раздался звонок. Светлана Петровна. Алекс, прижав трубку к уху, вышел на балкон.
— Алло, сынок? Все готовитесь? Мы выезжаем около двух. Леночка твоя любимая селедочку под шубой просила передать, ты Кате скажи, пусть не забудет свеклу хорошо отжать, а то водянистой получается. И хлеб возьми свежий, «Дарницкий», он, я знаю, у вас в том магазине на углу всегда мягкий.
Алекс сглотнул.
— Мам, слушай… тут небольшой косяк. Катя… она вчера неважно себя чувствовала. Голова болела. Может, перенесем?
Тишина в трубке стала густой и плотной.
— Что значит «перенесем»? Дима с детьми уже из области выезжает, они полрайона оповестили, что к брату в город на пир едут. Марина планы отменила. Ты что, это так шутишь?
— Нет, я не шучу… просто она правда не готовила ничего.
— Не готовила?! — голос свекрови взвизгнул. — А что ей, целый день лежать? Голова прошла? Пусть встает, еще все успеет. Или ты, Алексей, вообще в своем доме ничего решать не можешь? Жена командует? Так и скажи.
Этот вопрос, заданный с ледяной издевкой, ударил точно в больное место. Алекс почувствовал, как краснеет.
— Я решаю! Конечно, решаю. Ладно, мам, все будет. Приезжайте.
Он бросил телефон на стол и тяжело вздохнул. Надо было действовать.
Катя вышла на кухню в десять. Она была одета в простые джинсы и свитер, волосы собраны в небрежный хвост. Ни намёка на «прием гостей». Она молча поставила чайник.
— Катя, — начал Алекс, стараясь говорить мягко. — Поговорим. Мама звонила. Они все уже выехали. Понимаешь, складывается идиотская ситуация.
— Я понимаю, — кивнула Катя, насыпая заварку в чайник. — Ты создал идиотскую ситуацию, не спросив меня. Теперь решай ее.
— Как я её решу?! — не выдержал Алекс. — Они приедут голодные, а тут… пустой стол! Это же позор!
Катя налила кипяток в чайник, и облачко пара окутало ее спокойное лицо.
— В холодильнике есть яйца, хлеб и сыр. Можешь сделать яичницу на восемь человек. Или сбегай в магазин, купи пельменей. Ты же хозяин, ты же принимаешь гостей. Действуй.
Она взяла свою чашку и пошла в гостиную, оставив его одного среди этой мирной, обыденной обстановки, которая вдруг стала враждебной.
Алекс не мог поверить. Он ждал истерики, слёз, крика. А она была тиха и непоколебима, как скала. И это бесило его больше всего. Он рванул куртку с вешалки.
— Ладно! Не хочешь помогать — не надо! Я сам все куплю, сам приготовлю! Только потом не делай вид, что ты не при чем!
Катя не ответила. Она смотрела в окно, попивая чай.
Алекс вернулся через час. В пакетах болтались две батонные колбасы, плавленые сырки, пачка пельменей, майонез и три бутылки дешёвого вина. Вид у этой «праздничной» покупки был настолько убогий, что у него самого сжалось сердце от стыда. Он швырнул пакеты на стол.
— Доволен? — спросил он, обращаясь в пустоту. — Теперь у нас есть чем встретить дорогих гостей.
Из комнаты не последовало ответа.
В половине второго Катя надела кроссовки.
— Ты куда? — с плохо скрываемой паникой спросил Алекс.
— В магазин. У нас закончился кофе.
— Сейчас?! Они же скоро будут!
— Тем более. Тебе ведь нужно сосредоточиться на приготовлениях, — она кивнула на пакеты на столе. — Не отвлекайся.
Дверь за ней закрылась.
Алекс остался один в тишине. Он посмотрел на часы. Потом на жалкие пакеты. Потом на чистую, пустую плиту. Чувство надвигающейся катастрофы накрыло его с головой. Он сел на стул и уставился в стену. Готовить эту дрянь он, конечно, не стал.
Катя вернулась ровно к двум. В её маленькой экологичной сумке было всего три предмета: упаковка хорошего кофе, два сочных стейка на кости и букет рукколы. Она молча убрала кофе в шкаф, а стейки и зелень — в холодильник. Это было её личное, отдельное меню. Ясное и понятное послание.
В квартиру запахло только свежемолотым кофе и тишиной.
И в эту тишину, ровно в два двадцать, ворвался пронзительный дверной звонок. Длинный, нетерпеливый. Алекс вздрогнул, как от выстрела.
Он медленно побрел к двери, чувствуя, как ноги стали ватными. Перед тем как открыть, он обернулся. Катя стояла в дверном проеме спальни. Она не пряталась. Она просто смотрела. Её лицо было спокойным и пустым, словно маска.
Алекс открыл дверь.
На пороге, как лавина, заполняя всё пространство, стояли они. Светлана Петровна в пуховой шубе и с огромным тортом в руках. За ней — Димон, неся ящик пива, его жена Ленка с двумя визжащими от нетерпения детьми, которые сразу попытались просочиться внутрь. И чуть сзади — Марина с высоким мужчиной в модной куртке, Максимом.
— Ну наконец-то! Замерзли уже в подъезде! — огласила Светлана Петровна, входя без приглашения и с ходу оглядывая прихожую критическим взглядом. — Что у вас тут так тихо? И… ничем не пахнет?
Ее цепкий взгляд скользнул по пустой вешалке Кати, прошелся по полу, задержался на открытой двери в гостиную, где не было накрытого стола. Её лицо начало медленно меняться.
За ней, громко переговариваясь, ввалились остальные. Дети, сбросив куртки прямо на пол, рванули вглубь квартиры. Димон с лязгом поставил ящик на пол в прихожей.
— Брат, привет! Куда пиво ставить? И где тут, значит, закусон? — он уже потирал руки.
Алекс, бледный, пытался загородить собой проход на кухню, словно там было страшное преступление.
— Давайте… давайте проходите. Раздевайтесь.
Светлана Петровна, уже сняв шубу и оставшись в строгой кофте, сделала несколько шагов в сторону кухни. Она заглянула туда. Чисто. Пусто. Плита холодная. На столе — только ее торт в коробке.
Она развернулась. Ее глаза, узкие и острые, нашли Катю, которая все так же стояла в отдалении. В ее взгляде смешались недоверие, презрение и растущая ярость.
— Катька! — голос свекрови прозвучал, как удар хлыста. — А где, собственно, праздничный настрой? И где… запах жаркого? Ты даже гостей встречать не вышла?
Тишина, воцарившаяся после слов свекрови, была оглушительной. Даже дети на секунду притихли, почуяв напряжение. Все взгляды устремились на Катю.
Она не смутилась, не опустила глаза. Она медленно, с прямой спиной, прошла из дверного проема в центр гостиной. Ее движение было спокойным и четким, как у солдата, выходящего на поле боя.
— Здравствуйте, Светлана Петровна. Дима, Лена, Марина, — Катя кивнула каждому, соблюдая ледяную формальность. Ее голос был ровным, без интонаций. — Проходите, располагайтесь.
Это было не гостеприимство. Это была констатация факта.
— Располагаться? — фыркнула Марина, скидывая с плеч модное пальто и тут же протягивая его брату. Алекс автоматически поймал. — А располагаться-то, собственно, за чем? Воздух есть?
Её новый молодой человек, Максим, снисходительно усмехнулся, оглядывая квартиру оценивающим взглядом.
Светлана Петровна не двинулась с места. Она изучала Катю, как неопознанный, опасный предмет.
— Я задала конкретный вопрос, Катерина. Где угощение? Мы проделали путь, гости. Или у вас новые порядки — гостей голодными держать?
Лена, жена Димы, уже устроилась в кресле, доставая из сумки пачку печенья для детей.
— Степа, Мила, на, погрызите пока, — сказала она громко, и дети с визгом набросились на упаковку, рассыпая крошки на ковер.
Катя увидела это, но не дрогнула. Она повернулась к свекрови.
— Угощение должен обеспечивать хозяин, встречающий гостей. Алексей знал о вашем визите. Он отвечает за гостеприимство сегодня. — Она сделала паузу, давая словам достигнуть цели. — Что касается меня, то я вас не приглашала. Я сегодня отдыхаю.
В гостиной повисло ошеломленное молчание. Даже Марина перестала ухмыляться. Димон, собиравшийся открыть пиво, замер с бутылкой в руках.
Алекс стоял как громом пораженный. Он не ожидал такой прямой, публичной атаки. Его лицо побагровело от стыда и гнева.
— Катя! — вырвалось у него хрипло. — Прекрати немедленно! Извинись перед мамой!
— За что мне извиняться, Алексей? — Катя повернула к нему голову. Ее глаза были холодными и ясными. — Я сказала тебе вчера вечером, что готовить не буду. Ты меня не послушал. Ты принял решение в одностороннем порядке. Теперь у тебя гости. Принимай.
Свекровья сделала шаг вперед. Её щеки затряслись от бешенства.
— Как ты смеешь так разговаривать?! Я в дом своего сына пришла! В мой дом!
— Ваш сын здесь прописан, — тихо, но отчетливо парировала Катя. — А квартира — наша общая. И мое «нет» здесь имеет такой же вес, как и его «да». Вы пришли без моего приглашения. Следовательно, вы — гости моего мужа. К нему все вопросы.
Ледяная логика этих слов, произнесенных без крика, обезоружила. Светлана Петровна искала, за что зацепиться, но Катя не давала крючков. Не было истерики, не было оскорблений — только жесткое отстаивание границ.
— Алексей! — свекровь перевела яростный взгляд на сына. — Ты слышишь, что твоя жена позволяет себе? Ты позволишь ей так говорить с твоей матерью? Или ты у нее под каблуком окончательно?
Этот удар был рассчитан точно. Алекс вздрогнул, как от пощечины. Унижение жгло его изнутри. Он видел насмешливые взгляды брата и Максима, виновато-сочувствующий взгляд Лены. Он должен был что-то сделать. Немедленно.
Он шагнул к Кате, схватил ее за локоть и потащил в сторону спальни, понизив голос до сдавленного шепота.
— Ты с ума сошла? Прекрати этот позорный цирк! Они же подумают бог знает что! Иди на кухню, сделай хоть что-нибудь, я тебя умоляю!
Его пальцы впивались ей в руку. Катя не пыталась вырваться. Она смотрела ему в глаза с таким глубоким разочарованием, что ему захотелось отшатнуться.
— Цирк устроил ты, Алексей, когда решил, что мое время, мои силы и мое «нет» ничего не стоят. Я не пойду на кухню. И убери руку.
Он не убрал. Адреналин и паника затуманили его разум.
— Ты разрушаешь мою семью! — прошипел он ей в лицо.
— Нет, — тихо ответила Катя. — Они разрушают нашу. А ты им помогаешь. Или ты уже выбрал, чей ты сын?
Она не повышала голос, но эти слова прозвучали громче любого крика. Алекс отпрянул, разжав пальцы. Он стоял, тяжело дыша, глядя на жену, которая вдруг стала ему чужой и неуязвимой.
В этот момент из гостиной донесся громкий детский плач. Мила, трехлетняя дочь Димы, ударилась о ножку стола. Лена вскрикнула:
— Ой, родная! Кто тут такую мебель поставил, все углы! Катя, у тебя же есть зеленка? Или пластырь?
Это была обычная, бытовая просьба. Но прозвучала она как приказ служанке. Все снова смотрели на Катю. Это была лазейка, возможность отступить, сохранив лицо, начать суетиться и раствориться в привычной роли.
Катя посмотрела на ревущую девочку, потом на Лену. Она глубоко вздохнула и сказала громко, на всю квартиру, так, чтобы слышали все:
— Алексей. Я твоя жена, а не бесплатная кухарка, не нянька для твоих племянников и не служба уборки. Ты — хозяин. Твои гости. Твой ребенок ушибся. Твоя семья ждет угощения. Вот и обслуживай.
Сделав паузу, она добавила уже только для него, но все равно достаточно громко:
— Аптечка в ванной, в шкафчике под зеркалом. Еда, которую ты купил для гостей, — в пакетах на кухне.
И, развернувшись, она твердым шагом направилась обратно в спальню. Дверь за ней закрылась негромко, но очень четко. Это был не хлопок, а точка. Окончательная.
В гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только всхлипываниями Милы.
Все смотрели на Алекса. На его побелевшие костяшки пальцев, на дрожащие губы. На его полную, беспросветную беспомощность.
И тогда Светлана Петровна, багровея от невысказанной ярости, медленно, по слову в секунду, прошипела сыну то, что он боялся услышать больше всего на свете:
— Ты… это… сейчас же… прекрати. Иди и заставь её… готовить. Накрыть стол. Или ты… в этой семье… вообще ничего не решаешь?
Тишина после ухода Кати длилась недолго. Её взорвал голос Светланы Петровны, который теперь не шипел, а ревел, срываясь на визг.
— Алексей! Ты слышишь меня?! Я сейчас из этой квартиры не уйду, пока она не выйдет и не извинится! Кто она такая, чтобы меня, твою мать, так унижать?!
Димон, наконец открыв пиво, громко глотнул и хмыкнул:
— Да успокойся ты, мам. Брат, видно, вообще не в своей тарелке. Жена командует парадом. Классика.
Марина, удобно устроившись на диване рядом с Максимом, добавила ядовито:
— Просто невестка у нас слишком деликатная. Работа у нее, видите ли, нервная. Не до готовки нам, простым людям.
Алекс стоял посреди гостиной, как столб. Слова матери, брата, сестры били в него градом. Он чувствовал, как под этим градом рушится что-то важное внутри — последние остатки самоуважения. Ему нужно было вернуть контроль. Немедленно. Хоть над чем-то. Хоть над кем-то.
Он рванулся в спальню, не постучав. Дверь распахнулась с силой, ударившись об ограничитель.
Катя сидела на краю кровати. Она не плакала. Она смотрела в окно, но взгляд ее был остекленевшим, отрешенным. Она даже не вздрогнула от его вторжения.
— Хватит! — прохрипел Алекс, захлопывая дверь за собой. — Ты унизила меня на глазах у всей моей семьи! Ты разрушаешь все!
Катя медленно повернула к нему голову. В её глазах не было страха, только усталое, бездонное разочарование.
— Нет, Алексей. Это ты унизил меня, когда снова решил, что я — твоя прислуга. Ты разрушаешь нашу семью, каждый раз ставя их желания выше моего достоинства. Они едят, пьют, смеются, а ты молчишь. А я мою посуду. Или ты уже забыл прошлый раз, когда твоя племянница разрисовала мою косметикой паспорт? Ты тогда тоже промолчал.
— Это мелочи! — отчаянно махнул он рукой. — Они же родные!
— Родные не ведут себя как оккупанты! — голос Кати впервые дрогнул, в нем прорвалась накопленная годами боль. — Родные уважают твой дом и твою жену. А они презирают. И ты, своим молчанием, даешь им на это право. Тебе проще, чтобы я страдала, чем чтобы твоя мама надула губы. Я устала быть крайней. Выбирай.
— Выбирай, выбирай… — передразнил он её, сжимая кулаки. — Да ты ставишь меня перед невозможным выбором!
— Нет, — тихо сказала Катя. — Выбор простой. Или я, твоя жена, с которой ты живешь и которую, как ты говорил, любишь. Или их удобство, их одобрение, их праздник за мой счет. Третий вариант, где все довольны, закончился вчера вечером.
Из гостиной донеслись новые звуки: грохот упавшей вазы, за ним взрыв смеха Димы и возмущенный крик Марины: «Степан! Немедленно убери!» Никто, судя по голосам, не собирался ничего убирать.
Алекс закрыл глаза. Его мир раскалывался на части. С одной стороны — мать, чей авторитет был для него законом с детства. Брат и сестра, мнение которых всегда что-то значило. С другой — эта женщина на кровати, которая вдруг перестала быть понятной, покладистой Катей.
— Я не могу их выгнать, — пробормотал он, больше самому себе.
— Я знаю, — ответила Катя. — Ты не можешь. Значит, я должна.
Она не стала объяснять. Она поднялась с кровати, прошла мимо него, как мимо предмета мебели, и взяла со своей тумбочки телефон. Её движения были медленными, почти механическими.
— Что ты делаешь? — спросил Алекс с глухой тревогой.
Катя не ответила. Она вышла из спальни обратно в гостиную. Все были там. Димон и Максим уже открыли вторую бутылку пива. Лена пыталась собрать осколки вазы, но делала это небрежно, запихивая их под диван. Дети снова носились. Светлана Петровна сидела в его, Алексовом, кресле, лицо её было каменной маской негодования.
Они увидели Катю с телефоном у уха. На секунду все замерли, даже дети.
— Алло? — сказала Катя, и её голос, тихий и чёткий, прозвучал как гром среди внезапно наступившей тишины. — Да, полиция? Мне нужна помощь.
Светлана Петровна ахнула. Димон вытаращил глаза.
— Что она несет? — прошептала Марина.
— В моей квартире, — продолжала Катя, глядя прямо в пространство перед собой, не встречаясь ни с чьим взглядом, — находятся непрошеные гости. Они отказываются уйти, ведут себя агрессивно, ломают вещи. Да, это частная собственность. Я хозяйка. Они не являются членами моей семьи, проживающими здесь. Я хочу, чтобы они покинули помещение. Адрес…
Она четко, по буквам, продиктовала их адрес.
В комнате начался хаос. Светлана Петровна вскочила с кресла, её лицо исказила гримаса ужаса и ярости.
— Ты… ты сумасшедшая! Алексей! Останови её!
Димон бросился вперед:
— Ты что, тёлка, обкурилась?! Брат, да скажи же ей!
Но Алекс стоял как вкопанный. Его парализовало. Он видел, как Максим потихоньку потянулся за своей курткой, а Лена испуганно прижала к себе детей.
Катя опустила телефон. Она держала его в руке, готовая снова набрать.
— Они уже едут, — сказала она абсолютно ровным тоном. — Ясно объяснила ситуацию. Гостей, не желающих покидать частную территорию по требованию хозяйки, задержат за мелкое хулиганство. Особенно если они буянят. Это статья.
— Мы не буяним! — взвизгнула Светлана Петровна, но в её голосе уже не было прежней уверенности, только животный страх перед позором. — Мы в гостях у сына!
— Ваш сын, — холодно парировала Катя, — тоже гость в моём доме сегодня. Потому что он нарушил наши договорённости. И теперь он молчит. Значит, решение за мной. У вас есть примерно пятнадцать минут, чтобы собраться и уйти. Или вы встретите полицию. Выбор за вами.
Она не угрожала. Она констатировала. И в этой леденящей спокойности была смертельная серьезность.
Все смотрели на Алекса. Ждали, что он наконец взорвется, вырвет телефон, прикажет жене замолчать. Но он не мог пошевелиться. Он видел в её глазах что-то такое, чего никогда не видел за все годы брака — железную решимость идти до конца. Даже если этот конец будет для всех крахом.
И впервые за сегодняшний день, да что там — за многие годы, он понял, что она не блефует.
Следующие пятнадцать минут были самыми унизительными в жизни Алекса. Он не был ни хозяином, ни миротворцем, ни даже участником событий. Он был статистом на сцене собственного краха.
Светлана Петровна не сдавалась сразу. Она металась между яростью и паникой, пыталась угрожать Кате «позором на всю семью» и «судами за клевету», но её слова разбивались о каменное спокойствие невестки. Катя просто стояла, прислонившись к дверному косяку, с телефоном в руке, и молчала. Это молчание было страшнее любых криков.
Первым сдался Максим, Маринин новый ухажёр.
— Я вообще-то ни при чём тут, — пробормотал он, уже натягивая куртку. — Марина, я подожду тебя внизу, у машины. Не люблю я такие семейные разборки с участием… органов.
И, не глядя ни на кого, он быстро вышел в подъезд. Его поспешное бегство подорвало боевой дух остальных.
Димон, похоже, осознал реальность последствий. У него была работа водителем, и любая проблема с полицией могла лишить его прав.
— Брат, ну сделай что-нибудь, ёлки-палки! — шипел он, но уже суетливо собирал разбросанные по полу игрушки своих детей. — Иди поговори с ней нормально!
Лена, испуганно притихшая, молча помогала мужу, сгребая в сумку детские вещи и оставшееся печенье.
Но главной силой сопротивления оставалась свекровь. Она не собиралась. Она сидела в кресле, скрестив руки на груди, её взгляд буравил Катю, полный ненависти.
— Я отсюда никуда не пойду, — заявила она ледяным тоном. — Пусть приезжают. Посмотрим, что они скажут, когда увидят, как невестка родню из дома гонит.
Катя не спорила. Она лишь взглянула на часы.
Время истекло, и в подъезде раздались тяжелые, уверенные шаги, а затем — стук в дверь. Не звонок. Именно стук — твердый, официальный.
Сердце Алекса ушло в пятки. Светлана Петровна побледнела, но подбородок её всё ещё был высоко поднят.
Катя открыла дверь.
В проеме стояли двое.
Полицейский лет сорока, с усталым, непроницаемым лицом, и молодая девушка-полицейский с блокнотом в руке. Они выглядели не агрессивно, а скорее скучно-делово, как люди, пришедшие на ещё одну рутинную вызову.
— Здравствуйте. Это вы вызывали? Жалоба на непрошеных гостей? — спросил старший, его взгляд скользнул по Кате, потом зашёл внутрь, оценивая обстановку: сбитые с ног подушки, крошки на полу, осколки вазы, торчащие из-под дивана, и группа явно не празднующих людей.
— Да, я вызывала, — кивнула Катя, отходя в сторону. — Проходите, пожалуйста.
Полицейские вошли. Их появление впихнуло и без того сжавшуюся гостиную. Воздух стал густым от страха и стыда.
— Документы, пожалуйста, — попросил старший, обращаясь ко всем собравшимся.
Катя молча подала свой паспорт и свидетельство о регистрации права собственности на квартиру, которые она заранее взяла из сейфа. Она всё продумала.
Светлана Петровна, дрожащими руками, достала паспорт из сумки.
— Объясните ситуацию, — сказал полицейский, просматривая документы Кати.
— Эти люди пришли в мой дом без моего приглашения, — начала Катя, и голос её звучал чётко, без дрожи. — Я не планировала принимать гостей и не готовилась к их визиту. Я вежливо попросила их уйти. Они отказались, стали вести себя оскорбительно, позволили детям бесконтрольно бегать, в результате чего были разбиты мои вещи. Я чувствую себя неуютно и небезопасно в собственном доме. Я требую, чтобы они его покинули.
— Она врет! — сорвался с места Димон, но полицейский поднял руку, останавливая его.
— Гражданин, помолчите. Сейчас не ваша очередь. Очередь хозяйки.
Это «хозяйки» прозвучало как приговор.
— Это мой сын! — выпалила Светлана Петровна, указывая на Алекса. — Мы пришли к нему в гости! Он нас пригласил! Какое она имеет право? Мы же семья!
Полицейский перевел усталый взгляд на Алекса.
— Вы здесь проживаете? Прописаны?
— Да, — выдавил Алекс еле слышно.
— Вы приглашали этих людей?
Алекс почувствовал, как на него смотрят все: мать — с требованием, Катя — с холодным ожиданием, полицейский — с профессиональным безразличием. Горло его сжало.
— Я… я сказал, что они могут приехать, — пробормотал он.
— Без согласования с женой, совместно с которой вы владеете этим жильем? — уточнил полицейский.
Алекс молчал. Это и был ответ.
— Супруга против их присутствия, — констатировал полицейский. Он повернулся к Светлане Петровне. — Гражданка, ситуация ясна. Вы находитесь в жилище, собственник которого против вашего пребывания. Вы обязаны немедленно покинуть помещение. В противном случае мы будем вынуждены составить протокол о мелком хулиганстве по статье 20.1 КоАП — нарушение общественного порядка, неуважение к обществу, неповиновение законному требованию. Вам это надо? Штраф, а возможно, и административный арест на несколько суток.
Слово «арест» подействовало на свекровь магически. Вся её спесь мгновенно сдулась, уступив место животному страху перед системой. Она вдруг стала выглядеть маленькой, ссутулившейся старухой.
— Я… я не… мы уходим, — хрипло прошептала она, срываясь с кресла. — Димон, Лена, собирайтесь быстрее!
Суета стала лихорадочной. Теперь они боялись не Кати, а этих двух уставших людей в форме. Дети, притихшие и испуганные, молча позволили себя одеть.
Пока они собирались, молодая полицейская заполняла какие-то бумаги, взяв объяснение с Кати. Старший стоял на страже, наблюдая за процессом.
Наконец, родня, униженная и бледная, была готова к выходу. Светлана Петровна, проходя мимо Кати к двери, остановилась на секунду. Она подняла на невестку взгляд, в котором уже не было ярости, только горькая, сметающая всё на пути обида и презрение.
— Ты больше не моя невестка, — прошипела она так, что слышно было только Кате и Алексу. — И сына моего до добра не доведешь. Смотри.
Она вышла. За ней, не глядя по сторонам, потянулись остальные. Дверь в подъезд закрылась. В квартире остались только Алекс, Катя и двое полицейских.
— Ситуация разрешена? — спросил старший.
— Да, спасибо, — кивнула Катя. — Всё в порядке.
Полицейские ушли, оставив за собой гулкую, опустошающую тишину.
Алекс стоял посреди гостиной, которая казалась ему вдруг чужой и пустой. Он слышал, как Катя щелкнула замком, повернула ключ, задвинула цепочку. Эти звуки отдавались в его ушах оглушительным грохотом.
Он обернулся. Катя опиралась спиной о дверь, глаза её были закрыты. На лице не было ни торжества, ни злорадства. Только крайняя усталость и бледность.
Он ждал, что она что-то скажет. Обвинит, зарыдает, начнет кричать. Но она молчала. Это молчание было страшнее любых слов.
Она открыла глаза. Взгляд её был пустым, направленным куда-то сквозь него.
— Ну что, — тихо произнесла она, и это был даже не вопрос. — Выбор сделан. Остался только один вопрос.
Она перевела взгляд прямо на него.
— Твой выбор — идти с ними или остаться.
После ухода полиции и её последнего вопроса, повисшего в воздухе тяжёлой гирей, Алекс не нашёл, что ответить. Вместо этого он развернулся и ушёл в спальню, хлопнув дверью. Ответом стало гробовое молчание.
Катя осталась стоять у входа. Силы, которые держали её в напряжении последние сутки, начали стремительно уходить, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в груди. Она медленно соскользла по двери на пол, прижавшись лбом к холодной деревянной поверхности, и закрыла глаза.
Она ждала слез, истерики, реакции. Но внутри было лишь выжженное поле. И тишина.
Она не знала, сколько просидела так. Но когда поднялась, ноги онемели, а в квартире стемнело. Из-за спальни не доносилось ни звука.
Катя прошла в ванную, умылась ледяной водой. В зеркале на неё смотрело бледное, чуждое лицо с тёмными кругами под глазами. Она не стала его рассматривать. Она приняла душ — долгий, почти обжигающий, смывая с себя не грязь, а ощущение этого дня, прикосновения чужих взглядов, звуки голосов.
Затем она надела свой самый старый, самый мягкий халат и вышла на кухню. Не включая верхний свет, зажгла только небольшую лампу над столом. Она открыла холодильник и достала те самые два стейка, букет рукколы и бутылку хорошего красного вина, купленные утром. Для себя.
Методично, сосредоточенно, она приготовила ужин. Разогрела чугунную сковороду, посолила и поперчила мясо, обжарила его до идеальной корочки, позволив аромату заполнить, наконец, кухню не суетой, а чем-то простым и желанным. Она нарезала овощи, заправила рукколу оливковым маслом и бальзамиком.
Она накрыла на одинокую персону у стола, налила бокал вина и села. Ела медленно, смакуя каждый кусок. Это был акт тихого, отчаянного самосохранения. Ритуал возвращения к себе самой. Она никому ничего не доказывала. Она просто ужинала.
Из спальни доносилась абсолютная тишина.
Алекс лежал в темноте, уставившись в потолок. В голове с бешеной скоростью крутились обрывки дня: насмешливый взгляд брата, бледное от страха лицо матери, холодные глаза полицейского, и над всем этим — спокойное, решительное лицо Кати, произносящей слова, которые переворачивали его мир с ног на голову. Он чувствовал себя одновременно предателем и преданным. Жертвой и виновником. Он был слишком ошеломлён, чтобы даже злиться. Он был раздавлен.
Он услышал, как на кухне шипит мясо, почувствовал соблазнительный запах. Желудок болезненно сжался от голода, но мысль выйти туда, увидеть её за столом в одиночестве, была невыносима. Он остался лежать.
Через какое-то время он услышал звук посуды — Катя моет свою тарелку и сковороду. Всё так же методично, без стука, без лишнего шума. Потом шаги по коридору, скрип двери в гостиную. Он прислушался. Не плачет. Не рыдает. Она включила телевизор на очень низкой громкости, и до него донёсся приглушённый смех из какого-то ситкома.
Эта обыденность сводила его с ума. Как будто ничего не произошло. Как будто она не вызвала полицию на его родных. Как будто их брак не треснул сегодня по швам.
Но это было не так. Он чувствовал эту трещину. Она была в этом неестественном, натянутом спокойствии, в этой разделённости их вечеров, в этом ужине на одного.
Ночь они провели молча, спиной к спине, разделённые пропастью шириной в целый королевский стол, который так и не был накрыт.
Утро воскресенья было серым и промозглым. Алекс проснулся первым. Он вышел на кухню.
Всё было безупречно чисто. На столе стояла чистая кружка, рядом пачка его кофе, сахар. Хлеб, масло, сыр. Всё на виду. Приглашение к завтраку для одного.
Он сел, сделал себе бутерброд, выпил кофе. Еда казалась безвкусной, ватной.
Катя вышла позже. Она молча кивнула ему, поставила чайник, сделала себе тост. Они завтракали в тишине, разбитой только щелчком ножа о тарелку и бульканьем чайника.
Она не пыталась заговорить. Она не спрашивала «как ты» и не начинала разборок. Она просто существовала рядом, и это существование было для него невыносимым укором.
Так прошёл весь день. Алекс пытался читать, но буквы плыли перед глазами. Включил футбол, но не видел игры. Он был загнан в угол собственными мыслями и этим всепроникающим молчанием.
Катя занималась своими делами: поливала цветы, разобрала вещи в шкафу, почитала книгу. Она выглядела сосредоточенной и… цельной. Как будто, приняв тяжёлое решение, она обрела внутренний покой, пусть и купленный дорогой ценой.
К вечеру воскресенья напряжение достигло пика. Молчание стало физически давить на барабанные перепонки, на грудь. Алекс не мог больше этого выносить. Он должен был что-то сказать. Взрыв был неизбежен.
И он произошёл. Когда Катя, помыв после ужина свою единственную тарелку, вытерла руки и направилась в комнату, Алекс поднялся с дивана. Его лицо было искажено смесью боли и злости.
— Довольна? — вырвалось у него, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Ты добилась своего? Ты унизила меня, унизила мою мать, выставила на посмешище перед всей семьёй! Ты счастлива теперь?
Катя остановилась и медленно повернулась к нему. В её глазах не было ответного гнева. Только усталая грусть.
— Я не добивалась унижения, Алексей. Я добивалась уважения. Которого не было ни от твоей семьи, ни, что самое страшное, от тебя.
— Какое ещё уважение?! Я тебя содержал, я…
— Я не про содержание! — в её голосе впервые зазвучала боль, прорвавшая ледяную плотину. — Я про моё право сказать «нет»! Про моё право не быть службой быта по первому твоему свистку! Ты знаешь, сколько таких «праздников» я пережила за пять лет? Семнадцать, Алексей! Семнадцать раз я превращалась в кухарку, официантку и уборщицу! И каждый раз после их ухода мы с тобой ссорились! Ты злился на меня, потому что я была «неприветливой», а не на них, которые приходили и вели себя как свиньи! Ты видел осколки той вазы? Детской вазы, которую мне подарила мама? Она лежит под диваном. Твоя Ленка просто затолкала их туда. И ни слова сожаления!
Она говорила не крича, но каждая фраза была отточенным лезвием, вонзающимся в самое сердце его самооправданий.
— Они родные! — снова, как заклинание, произнес он, но уже без прежней уверенности.
— Родные?! — Катя горько усмехнулась. — Родные не позволяют детям сдирать обои в чужой спальне фломастерами! Родные не говорят тебе в твой же день рождения, что торт сухой! Родные благодарят, а не критикуют! Твои родные, Алексей, видят во мне приложение к тебе. Мебель. И ты… ты с ними соглашался. Молчанием. Каждый раз.
Она подошла к дивану и села напротив него. Её плечи опустились, маска спокойствия окончательно спала, обнажив измождение.
— Я не хочу разрушать твою семью. Я хочу, чтобы ты построил нашу. Но для этого тебе нужно сделать выбор. Не между мной и матерью. А между удобной ложью, где ты — хороший сын, а я — терпеливая тень, и сложной правдой, где мы — команда. Где ты мой муж, который защищает наш дом, наше пространство, моё право на уважение. Я готова идти на компромиссы. На встречи в кафе. На короткие визиты по выходным. Но я не готова больше быть рабыней на кухне и мишенью для насмешек. Или ты хочешь, чтобы я ею осталась?
Она смотрела на него, и в её взгляде не было вызова. Был только вопрос. Последний, самый важный.
Алекс опустил голову в ладони. Все её слова били в одну точку, в ту самую, которую он годами старался не замечать. Он видел виноватые глаза матери, слышал её шёпот в прихожей. «Ты больше не мой сын». Эти слова жгли его изнутри.
— Я не могу просто взять и забыть, как ты позвонила в полицию! — пробормотал он сквозь пальцы.
— А я не могу забыть, как ты годами закрывал глаза на мои слёзы, — тихо ответила Катя. — Что больнее, Алексей? Её обида на один звонок или моя боль за пять лет молчания?
Она не ждала ответа. Она встала и пошла к окну, глядя на тёмный двор.
Наступила тишина. Но теперь это была не тишина противостояния, а тишина тяжёлого, мучительного осмысления. В воздухе повис вопрос, на который Алексей должен был ответить самому себе. И времени на раздумья уже не оставалось.
Тяжёлая, густая тишина после вопросов Кати длилась несколько минут. Алекс сидел, сгорбившись, его взгляд уткнулся в узоры на ковре, будто он пытался найти в них ответ.
– Я не закрывал глаза, – наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, измученно. – Я просто… не знал, что это так серьёзно для тебя. Ну подумаешь, приехали, посидели. Все же так живут.
Катя, стоя у окна, покачала головой, не оборачиваясь.
– Не все, Алексей. И это не «посидели». Это работа. На восьмерых. Это несколько тысяч рублей из нашего общего бюджета, которые ты даже не удосужился обсудить со мной. Это мои выходные, которые превращаются в каторгу. Это чувство, что мой дом оккупировали, а я в нём – прислуга. Это очень серьёзно. Просто ты никогда не пытался надеть мою шкуру. Тебе было удобнее не замечать.
– А мне что делать было?! – сорвался он, вскакивая с дивана. – Пререкаться с матерью? Гнать родного брата? Ты хочешь, чтобы я стал изгоем в своей же семье?!
– Я хочу, чтобы ты был мужем в своей! – резко обернулась Катя, и в её глазах блеснули непролитые слёзы. – И да, иногда быть мужем – значит говорить неприятные вещи. Значит ставить границы. Твоя мать прекрасно знает, что такое уважение. Она бы никогда не позволила своей родне вести себя так у вас в доме, когда ты был ребёнком. Она просто пользуется твоей слабостью. И моей безотказностью.
– Не говори так о моей матери! – голос Алекса дрогнул от ярости.
– А почему нет? Она говорила куда хуже обо мне! И ты слышал! И молчал! – Катя сделала шаг к нему. – Знаешь, что самое обидное? Я не против твоей семьи. Я против их отношения ко мне. Я была бы рада нормальным отношениям. Но они невозможны, пока нет уважения. И пока ты не покажешь, что уважаешь меня сам. Не на словах. А делами.
В этот момент в кармане халата Алекса зазвонил телефон. Он вздрогнул. На экране горело имя: «Папа». Сердце Алекса ёкнуло. Отец звонил редко, обычно по праздникам. И уж точно никогда в такое время.
С предчувствием нового удара Алекс нажал на зелёную кнопку и поднёс трубку к уху.
– Алло, пап?
– Алло, сын. – Голос отца, Василия Ивановича, был как всегда, спокойным, немного глуховатым, без эмоций. – Ты один?
Алекс метнул взгляд на Катю. Она отвернулась к окну, демонстративно давая ему privacy.
– Нет… не совсем. Катя здесь.
– Вот и хорошо. Включи громкую связь. Скажи ей.
Алекс почувствовал, как холодеет. Что отец мог знать? Догадался?
– Пап, о чём ты…
– Включи громкую связь, Алексей, – повторил отец, и в его тоне появилась та самая стальная нотка, которую Алекс с детства знал и уважал. Она звучала редко, но означала, что шутки кончились.
Пальцы Алекса, одеревенев, нажали нужную кнопку. Он опустил руку с телефоном на колени.
– Включил, – хрипло сказал он.
– Катя, ты слышишь меня? – раздался в тишине комнаты голос Василия Ивановича.
Катя медленно обернулась. Удивление и настороженность отразились на её лице.
– Да, Василий Иванович, я вас слышу.
– Хорошо. – Последовала пауза, будто отец собирался с мыслями. – Мне только что позвонила Светлана. Рассказала всё. Вернее, вылила ушат… ну, ты понимаешь. О том, как ты тиран, как полицию на родню вызвала, как сына против матери настроила.
Алекс сглотнул. Вот оно. Сейчас отец обвинит её, и это будет окончательный приговор. Единственный человек, чьё мнение он ценил наравне с материнским.
– Я не хотела ссорить, – тихо начала Катя. – Я просто…
– Ты просто поставила точку, – перебил её Василий Иванович. И в его голосе не было ни гнева, ни упрёка. Была… усталая мудрость. – Точку, которую я не смог поставить тридцать два года.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном проехала редкая в воскресенье машина. Алекс уставился на телефон, не веря своим ушам.
– Что? – выдавил он.
– Ты слышал, сын. Тридцать два года я жил по правилам твоей матери. Её родня – святые, моя – так, званые гости. Каждый праздник – это не отдых, а испытание. Приготовить, принять, угодить, убрать. А если что не так – истерика, обиды, слёзы. Я думал, так надо. Думал, терпеть – это по-мужски. – Голос отца на мгновение дрогнул. – Я ошибался. Это было по-глупому.
Алекс не мог вымолвить ни слова. Его мир, державшийся на двух столпах – авторитете матери и нейтралитете отца – рушился окончательно.
– Но… пап… она же мама… – бессмысленно пробормотал он.
– Она твоя мать. И я её, в своём уме, уважаю. Но уважение не должно быть в одни ворота, Алексей. Катя – твоя жена. Ты выбрал её. Вы создали свою семью. Это твой фронт сейчас. Твой главный долг. А не долг послушного мальчика перед вечно недовольной мамой. Твоя жена сегодня сделала то, на что у меня не хватило духу. Она защитила ваш дом. Ваш покой. И тебя, в конечном счёте, от рабства, в котором я прожил полжизни.
Василий Иванович замолчал, давая словам дойти.
– Она не разрушила твою семью, сын. Она попыталась построить вашу. На принципах, а не на угождении. Дай бог ей сил и тебе – ума это понять. Держись за неё. И… передай ей спасибо. За смелость.
Связь прервалась. Василий Иванович никогда не был многословен на прощание.
Алекс сидел, не двигаясь. Телефон всё ещё лежал у него на коленях, на тёмном экране отражалось его же ошеломлённое лицо. Голос отца, тихий и твёрдый, продолжал звучать у него в голове, переворачивая всё с ног на голову.
Он поднял глаза на Катю. Она стояла, прислонившись к подоконнику, глаза её были широко раскрыты, на щеках блестели две единственные, сбежавшие слезинки. Не от горя. От неожиданного, щемящего облегчения.
– Он… он никогда… – начала она и не закончила.
– Да, – хрипло сказал Алекс. – Он никогда ничего не говорил. Никогда.
Он отложил телефон, поднялся и медленно подошёл к ней. Не для объятий. Он просто стоял перед ней, глядя в её мокрые от слёз глаза, в которых он наконец-то увидел не врага, а союзника, прошедшего через ад, в который он её сам и привёл.
– Я… я не знал, что папа так… думает, – проговорил он с трудом.
– Ты не спрашивал, – тихо ответила Катя. – Ты не спрашивал и меня, что я думаю. Ты просто решал за нас обоих. Удобным для твоей старой семьи способом.
Он кивнул. Просто кивнул. Сопротивляться было нечему. Правда, исходившая из уст самого уважаемого им человека, была беспощадна и ясна.
– Что же нам теперь делать? – спросил он, и в этом вопросе впервые за двое суток не было вызова, а была растерянность и смутная надежда.
Катя вытерла лицо ладонью, глубоко вздохнула.
– Нам нужно новые правила, Алексей. Не для войны. Для жизни. Чтобы такое никогда не повторилось. Ни с твоей семьёй. Ни с моей. Ни с кем. Готов их обсуждать?
Он смотрел на неё. На эту женщину, которая оказалась сильнее его, мудрее его и, как ни парадоксально, больше его боролась за их общий дом. Он кивнул снова.
– Готов.
Готовность обсуждать правила и сами правила – это были две разные вещи. Алексей понимал это, когда они сели на кухне за стол, на котором еще утром лежали следы его одинокого завтрака. Теперь между ними стояли два листа бумаги и ручка. Катя предложила все записывать.
– Хорошо, – начал Алекс, чувствуя неловкость. – С чего начнем?
– С главного, – сказала Катя, её взгляд был серьёзен и сосредоточен. – Любые визиты кого бы то ни было в нашу квартиру должны согласовываться ОБОИМИ. Заранее. Не за сутки. Не за час. Минимум за три дня.
Алекс кивнул. Это было справедливо.
– И если один против, визит отменяется. Без обид, без давления, – добавила Катя, глядя ему прямо в глаза. – Это правило номер один. Основа.
– Принято, – тихо согласился он и записал.
– Визиты твоей семьи – не чаще одного раза в месяц. И не более чем на три часа. Без ночёвок, – продолжила она. – Исключения – только по нашему обоюдному согласию, например, если кто-то действительно заболел и нужна помощь.
Но это именно исключение, а не правило.
Алексей почувствовал укол. Месяц… Мама будет недовольна. Но он вспомнил голос отца и стиснул зубы.
– Принято.
– Финансы. Если мы принимаем гостей, бюджет обсуждаем вместе. Если ты хочешь принять свою семью в ресторане за свой счёт – это твоё право. Но если это дома, и траты ложатся на наш общий бюджет, то решение должно быть общим. Никаких сюрпризов в три тысячи рублей за продукты.
– Логично, – пробормотал Алекс, записывая.
– Работа по дому во время визитов распределяется поровну, – твёрдо сказала Катя. – Ты не гость. Ты – хозяин. Ты отвечаешь за напитки, за то, чтобы гости чувствовали себя комфортно, за уборку после вместе со мной. Я не твоя прислуга. Я – хозяйка. И если твои племянники что-то разбили или испачкали, первым к уборке подключаются их родители. Не я.
– Они же могут обидеться…
– Они уже обижены, – холодно парировала Катя. – Теперь речь идёт не об их обидах, а о наших границах. Ты готов их отстаивать? Если нет, то все эти правила – просто бумага.
Он посмотрел на её решительное лицо. На той войне она победила в одиночку. Теперь ему предстояло доказать, что он может быть ей союзником в мирное время.
– Я готов, – сказал он, и в голосе впервые зазвучала не неуверенность, а твердость.
Они прописывали пункты ещё час. Про запрет на критику в адрес друг друга и их жизненного уклада со стороны родни. Про то, что подарки детям – только с согласия родителей и не в качестве откупа за плохое поведение. Про обязательные звонки перед выездом, а не сообщение «мы уже у подъезда».
Когда два листа были исписаны, воцарилась тишина. Правила были жёсткими. Они не оставляли лазеек для прежнего хаоса.
– И последнее, – Катя отложила ручку. – Первое время мы все общаемся только на нейтральной территории. В кафе, в парке, в пиццерии. Пока не наладится новый формат общения. Пока не станет ясно, что они приняли эти правила.
Алексей понимал смысл. Дом – это крепость. И впускать туда тех, кто однажды его захватывал, можно будет только после полной капитуляции и признания новых законов.
Они оба подписались внизу. Это был не юридический документ. Это было моральное обязательство. Договор о создании новой страны под названием «Их Семья».
Первые недели были тяжёлыми. Светлана Петровна бойкотировала их, отвечала односложно на звонки сына. Дима и Лена в семейном чате язвили намёками. Марина отписалась от Кати в социальных сетях.
Алексей, сжав нервный комок в животе, держался. Он отказывал матери в визите «просто так, на чай», ссылаясь на планы. Когда Дима предложил «завезти пива», Алекс твёрдо сказал: «Извини, брат, сегодня не получится, у нас всё расписано. Можем встретиться в субботу в «Пивном дворике», если хотите».
Мир не рухнул. Его просто перестали использовать.
Через месяц наступили первые «переговоры». День рождения Василия Ивановича. Отец сам позвонил и попросил отметить в кафе, скромно, только самыми близкими. И добавил: «С Катей, конечно».
За столом в уютном итальянском ресторанчике было непривычно тихо. Светлана Петровна сидела, прямая как палка, почти не смотрела на Катю. Но и не критиковала. Дети Димы и Лены, ограниченные пространством стульев, вели себя сносно. Алекс, следуя правилам, занимался организацией: заказывал, уточнял у официанта, следил за наполнением бокалов. Катя сидела рядом с ним, а не металась между кухней и столом. Она разговаривала с Василием Ивановичем о его даче.
Это было странно, ново и… цивилизованно. Уходя, Светлана Петровна сухо кивнула Кате. Это не было примирением. Это было признание факта её присутствия.
Ещё через месяц случился прорыв. Неожиданный. Светлана Петровна позвонила Алексу и, после минутного неловкого молчания, спросила:
– Катя… она хорошо готовит грибной суп? У Василия сейчас сезон, насобирал, я бы отдала… если ей надо.
Это было не извинение. Это была оливковая ветвь. Очень осторожная, условная. Но ветвь.
Алекс, посоветовавшись с Катей, согласился. Через день Катя поехала к ним за грибами. Она пробыла там ровно сорок минут.
Принесла не только полную корзину грибов, но и пирог, который Светлана Петровна вдруг вспомнила, что испекла «лишний».
– Спасибо, – сказала Катя на пороге, принимая корзину.
– На здоровье, – ответила свекровь, избегая глаз. И после паузы добавила: – Сыну передавай, пусть заходит. Не как гость. Как сын.
Катя передала. Это был ещё один кирпичик в хрупкий новый фундамент.
Прошло полгода. Светлана Петровна зашла «на пять минут», передать книгу, которую Алекс просил. Она зашла в квартиру, где теперь всегда был порядок и пахло не тревогой, а кофе или печеньем.
Катя пригласила её на кухню, к тому самому столу.
– Чай? – спросила Катя, уже ставя чайник.
– Если не сложно, – кивнула Светлана Петровна, садясь. Она оглядела кухню, чистую, спокойную. Её взгляд остановился на Кате, которая спокойно насыпала заварку в фарфоровый чайник, не тот, праздничный, а их обычный, повседневный.
Чай заваривался в тишине. Потом Катя разлила его по чашкам, поставила перед свекровью сахарницу и небольшую вазочку с печеньем.
– Спасибо, – сказала Светлана Петровна, беря чашку. Она не пила сразу, а держала её в руках, согревая ладони. Потом подняла глаза. – Я хотела сказать… ты поступила тогда… жёстко. Больно.
Катя не стала оправдываться. Она просто ждала, смотря в свои чай.
– Но, наверное, – продолжила свекровь, и её голос потерял привычную сталь, стал старческим, усталым, – по-другому мой мальчик так и не научился бы быть… мужчиной. Настоящим. Не послушным. Спасибо тебе за это.
Она отпила глоток чая, как будто смывая горечь этих слов.
Катя не улыбнулась. Она кивнула, принимая эту странную, горькую благодарность.
– Мне не за что благодарить, Светлана Петровна. Я просто защищала наш дом. И его тоже, в каком-то смысле.
Свекровь допила чай, поднялась.
– Ладно, мне пора. Книгу ему передашь.
– Передам. Заходите ещё.
– Спасибо. За чай.
Катя проводила её до двери. Когда та вышла, она закрыла дверь и облокотилась на неё спиной. Не для того чтобы плакать или радоваться. Протобыть.
Потом она вернулась на кухню, допила свой остывающий чай. Вкус его был обычным. Но в нём не было горечи страха или унижения. Только лёгкая терпкость настоя и тонкий аромат цветочного мёда, который она добавила.
Этот вечерний чай она налила себе сама. Не потому что была обязана. А потому что захотела. И в этой простой возможности хотеть или не хотеть заключалась вся цена выигранной битвы и вся ценность хрупкого, но настоящего мира.