Глава 4. Профицит свободы и явление «блудного» годового отчёта
Первое января в Москве — это особый вид тишины. Она не просто тихая, она — абсолютная. Будто многомиллионный город внезапно накрыли огромным ватным одеялом. Ни гула Садового кольца, ни визга тормозов, ни вечного цоканья каблуков по плитке.
Галина Петровна открыла глаза и несколько минут просто смотрела в потолок, на котором плясали бледные солнечные зайчики.
На электронном табло будильника горели цифры — 10:45.
В любой другой год это время стало бы поводом для микро-инфаркта. «Боже, овощи на салат!», «Боже, дети голодные!», «Нужно успеть к свекрови!».
Но сегодня внутри было чисто, как в новой папке-регистраторе. Никаких «нужно» и «должна».
Она прислушалась к себе. Спина, которая обычно по утрам напоминала о всех сданных балансах за последние тридцать лет, сегодня подозрительно молчала. Ноги не гудели. Сердце билось ровно, в ритме того самого джаза, который вчера подарил ей Марк.
Галина Петровна села на кровати. Синее шёлковое платье, аккуратно расправленное на плечиках, поблёскивало в лучах скупого зимнего солнца. А рядом, в тени комода, всё так же стоял он — странный арт-объект, её личный символ восстания. Смятый в форме саксофона алюминиевый таз.
— Ну, здравствуй, новая жизнь, — прошептала она, нащупывая ногами тапочки.
«Муж звонил. Прилетает». Вчерашнее сообщение от Марка всплыло в памяти колючим напоминанием. Пять лет тишины. Пять лет «командировки», из которой Юра просто решил не возвращаться, присылая лишь сухие переводы на карту раз в месяц. И вот теперь, когда она наконец-то выбросила таз с оливье и научилась дышать, он решил материализоваться.
В коридоре раздался шорох, подозрительно похожий на движение раненого тюленя. Дверь в спальню медленно, с предательским скрипом отворилась. В щели показалась взлохмаченная голова Игоря.
Зять являл собой живую иллюстрацию к статье «Трудности перехода из старого года в новый». Лицо бедняги приобрело благородный оттенок незрелого кабачка, а глаза стали такими узкими, будто он всю ночь изучал микросхемы при свете зажигалки.
— Галина Петровна... — прохрипел он, стараясь не совершать резких движений. — Скажите, а «Боржоми» в нашем государстве — это миф или реальный сектор экономики?
Галка не удержалась от улыбки.
— Это целевая субсидия, Игорёк. Лежит в недрах холодильника, за банкой с икрой. Но предупреждаю: если уронишь банку — это будет твоим последним звуком в этом воплощении. Анюту не разбуди, пусть поспит.
— Вы — святая женщина, — выдохнул зять и, придерживаясь за стенку, отчалил в сторону кухни.
Галина встала, накинула халат и подошла к окну. Москва за стеклом выглядела неприлично чистой. Снег, выпавший ночью, скрыл следы вчерашней канонады.
Дворник в оранжевом жилете лениво ковырял сугроб, и в его движениях было столько философского спокойствия, что Петровне на мгновение показалось: это тоже часть «Плана Б».
На кухне Игорь уже припал к бутылке с минералкой, как к живительному источнику.
— Хорошо-то как... — простонал он, вытирая губы. — Мам, а вы вчера... вы правда в «Зарядье» были? Аня сказала, вы там с каким-то пианистом... джаз слушали?
— Не просто слушала, Игорь. Я его чувствовала.
Она достала из шкафа не привычную кружку «Лучший бухгалтер», а изящную фарфоровую чашку из старого сервиза, который годами берёгся «для особых случаев». Сегодня был именно такой случай. Каждый глоток кофе казался маленьким актом независимости.
Едва аромат арабики заполнил кухню, в дверь коротко, но властно звякнули.
Игорь вздрогнул так, что едва не выронил «Боржоми».
— Это не ко мне! — зашипел он. — Скажите, что я в глубокой коме! Что я уехал на северный полюс!
Галина пошла открывать. На пороге, припорошенный снегом, стоял... Виктор Степанович.
Но это был не тот «человек-монолит» в костюме от Brioni, которого она видела в офисе.
Генеральный директор холдинга стоял в нелепой дублёнке старого кроя, в вязаной шапке с огромным помпоном и — Галя моргнула, чтобы убедиться — в настоящих валенках.
В руках он сжимал огромную корзину с фруктами, из которой вызывающе торчал хвост ананаса и горлышко элитного шампанского. Но самое странное было сверху: корзина была перевязана алым бантом, к которому был прикреплён... новенький разводной ключ. Тяжёлый, профессиональный, сияющий хромом.
— Галочка Петровна! С Новым, так сказать, счастьем! — Степаныч сиял, как начищенный медный таз. — Не прогнала? Не рановато я?
— Виктор Степанович? — Галина прислонилась к дверному косяку. — Вы в валенках? Это что, новый дресс-код для топ-менеджмента?
— Это — крик души, Галочка! — шеф ввалился в прихожую, принося с собой запах мороза и дорогих сигар. — Вчера, после твоего визита... Я же всю ночь не спал. Думал. Знаешь, о чём? О том, что я двадцать лет руковожу людьми, а вчера первый раз увидел человека, который знает, где у жизни «главный кран». Ты же меня спасла, Галка! Не только от потопа в гостевом санузле, а вообще... От скуки этой кабинетной.
Он торжественно протянул ей корзину.
— Это тебе. За аудит. И ключ этот — настоящий, шведский. Пусть лежит. Как символ того, что ты в любой момент можешь перекрыть любой поток ерунды в своей жизни.
— Проходите уж, «сантехник» вы мой стратегический, — Галина посторонилась. — Кофе будете? У меня сегодня день открытых дверей и закрытых ведомостей.
На кухне Степаныч, по-хозяйски устроившись на табуретке (его валенки смотрелись в интерьере её кухни как инопланетный корабль), вещал:
— Я вот что решил, Галина. После праздников создаём в холдинге новый отдел. Назовём... ну, скажем, «Департамент Разруливания Невозможного». Ты там — главный дирижёр. Никаких отчётов, только стратегические решения и право вето на любой бред, который приносят мои замы. Зарплату удвоим. График — свободный, как полёт шмеля. И... абонемент в джаз-клуб за счёт фирмы. Согласна?
Галина посмотрела на шефа. В его глазах светилось непривычное для него мальчишество.
— Виктор Степанович, вы же понимаете, что я теперь не просто «удобная Галка»? Я могу и характер показать.
— Так в этом и весь цимес! — Степаныч ударил ладонью по столу. — Мне «удобных» в офисе — пруд пруди. А мне живые нужны! Те, кто тазы в окна кидает и музыку слышит там, где другие — только шум!
Когда шеф, откланявшись и оставив после себя аромат праздника, ушёл, на кухню выползла Аня. Дочь выглядела сонной, но в глазах у неё больше не было того вечного страха «не успеть».
— Мам... Это что, правда был Степаныч? В шапке с помпоном? — она присела к столу, рассматривая ананас.
— Он самый, Анюта. Жизнь, оказывается, полна сюрпризов, если перестать проверять её на соответствие ГОСТу.
— Мам... Ты правда сегодня никуда не уйдёшь? — Аня робко коснулась её руки. — Мы хотели... ну, все вместе. В парк с Пашкой. Игорь обещал на санках его покатать. Ты с нами?
Галина посмотрела на дочь. Старая Галка уже открыла рот, чтобы сказать: «Конечно, родная, я сейчас и пирогов напеку, и термос соберу...».
Но в кармане халата вдруг завибрировал телефон.
«План Б требует импровизации. Жду тебя в 12:00 у Парящего моста. Возьми с собой... уверенность». Сообщения от Марка были похожи на рецепты счастья.
— Знаете что, мои дорогие... — Галина поднялась и поцеловала дочь в макушку. — В парк вы пойдёте сами. Игорь, это твоя задача — научить сына не бояться скорости. А у меня сегодня — первое в жизни свидание.
— С кем?! — Аня и Игорь вытаращились на неё так, будто она объявила о полёте на Марс.
— С собой, дети. И с одной прекрасной мелодией, которую я никак не могу допеть.
Она ушла в комнату. Достала из шкафа синее платье (вчерашнее, но оно словно напиталось энергией успеха). Накрасила губы — ярко, смело, так, как никогда не позволяла себе в офисе.
Достала из-под комода таз-саксофон. Глядя на него, она вдруг поняла: это не просто мусор. Это её «экзоскелет».
В дверь прихожей снова позвонили. Но на этот раз звонок был другим. Длинным, требовательным, «хозяйским». Так звонят люди, которые уверены, что их здесь ждут, несмотря на годы тишины.
Галина замерла перед зеркалом. Сердце сделало кувырок, но не от страха. От странного, холодного азарта.
Она вышла в коридор. Аня и Игорь стояли у двери, переглядываясь.
— Кто это может быть? — прошептала Аня. — Степаныч что-то забыл?
Галина Петровна подошла к двери и медленно повернула ключ. Она знала, кто там. Она чувствовала этот запах — смесь дорогого парфюма и чужого, «заграничного» табака.
На пороге стоял Юрий.
Её муж.
Тот самый человек, который пять лет назад уехал «в командировку» и просто забыл вернуться. Он выглядел безупречно: стильное пальто, седина на висках, которая ему чертовски шла, и это выражение лица... снисходительно-уверенное, будто он просто вышел за хлебом и задержался на полчаса.
— Привет, Галя, — произнёс он, ослепительно улыбаясь. — Ну что, соскучилась? Я решил — хватит разлук. Я вернулся. Навсегда.
В прихожей повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает кран (который Степаныч так и не дочинил).
Аня ахнула, закрыв рот ладонью. Игорь вытянулся в струнку.
Галина Петровна молчала. Она смотрела на Юрия и не чувствовала ни боли, ни радости. Только странное любопытство: как она могла столько лет строить свою жизнь вокруг этого красивого, но совершенно пустого «фасада»?
Юра, не дождавшись ответа, попытался пройти внутрь.
— Ну, что стоите? Помогайте с чемоданом, я там подарков привёз... Галь, ты чего так смотришь? Это же я.
Галина Петровна сделала шаг вперёд, преграждая ему путь. В её руке (откуда она там взялась?) блеснул хромированный разводной ключ, подаренный шефом.
— Стоять, Юрочка, — тихо сказала она. Голос был ровным, как штиль на море. — Баланс закрыт. Сальдо по нулям. Твоя «командировка» была слишком долгой, и я за это время успела сдать объект другим арендаторам.
— Что? — Юрий нахмурился, его улыбка слегка померкла. — Галя, что за шутки? Ты перегрелась от своих отчётов?
— Я не шучу, Юра. Я джаз играю. А ты в эту мелодию не попадаешь. Совсем.
Она обернулась к зятю:
— Игорь, помоги человеку вынести вещи на лестничную клетку. У него, кажется, проблемы с навигацией.
— Галина Петровна... — Игорь посмотрел на тёщу с нескрываемым восхищением. — Сделаем в лучшем виде!
Она снова посмотрела на мужа. Пять лет назад она бы рыдала от счастья. Год назад — устроила бы скандал.
А сейчас... Сейчас ей было просто некогда. У неё была встреча у Парящего моста. У неё был саксофон (пусть пока и алюминиевый). И у неё была Москва, которая впервые за пятьдесят лет принадлежала только ей одной.
— Уходи, Юра, — Галина мягко, но твёрдо прикрыла дверь. — Твоё место в этой жизни занято... мною. И мне здесь очень нравится.
Когда дверь захлопнулась, Галина Петровна глубоко вздохнула. В груди разливалось странное тепло.
Телефон в кармане снова звякнул.
«Пять минут до начала новой главы. Ты готова, Маэстро?»
Она посмотрела на Аню. Дочь смотрела на неё круглыми глазами, в которых медленно проступало понимание.
— Мам... Ты правда его выгнала? Папу?
— Нет, Анечка. Я просто наконец-то впустила в этот дом себя.
Галина Петровна подхватила свой таз-саксофон, поправила причёску и вышла из квартиры. Она шла по заснеженному двору, и её шаги печатали на свежем снегу ритм, который никто не смог бы сбить.
Впереди был Парящий мост. Впереди был Марк.
И — самое главное — впереди было Первое января, которое только начиналось.