Глава 5
Первое января в Москве — время зыбкое, как плохо застывший, дрожащий на тарелке холодец. Город замер, укрывшись тяжелым одеялом из пушистого свежего снега и того самого похмельного сна, когда даже будильники стыдливо молчат.
Кажется, время решило взять отгул, оставив улицы на растерзание редким снежинкам и призрачным теням вчерашних гуляк.
Галина Петровна медленно вела «Тойоту» по пустынной Якиманке. Ладони до сих пор покалывало от странной, почти электрической вибрации, оставшейся после прикосновения к медному раструбу.
Саксофон на пассажирском сиденье поблескивал матовым золотом, словно затаившийся зверь, который только что помог своей хозяйке вырваться из клетки.
«Интересно, — подумала Галка, глядя на пустые тротуары, — если меня сейчас остановит патруль, как я объясню наличие этого сокровища и отсутствие внятного ответа на вопрос: „Кем вы работаете, гражданка?“».
Сказать «я — главбух со стажем» — значило соврать. Сказать «я джазовая импровизация в синем шелке» значило отправиться на освидетельствование.
В голове всё еще звучал голос Лены из того странного подпольного клуба. Леночка... тонкая, прозрачная, с испуганными глазами и бесконечной горой грязной картошки в руках.
Галина видела в ней себя. Ту самую версию «Галочки», которая тридцать лет назад покорно опустила плечи и произнесла свое роковое: «Хорошо, я сделаю, мне не трудно».
Из этих крошечных «не трудно» выросла целая крепостная стена. За ней музыка жизни превратилась в сухой отчет о прибылях и убытках, а мечты покрылись архивной пылью. Картошка, которую Лена чистила в том подвале, была не просто овощем — это были невыплаченные долги перед самой собой.
— Ну нет, дорогая, — прошептала Петровна, сворачивая в родной двор, где сугробы уже начали поглощать припаркованные машины.
— Второго акта с картошкой не будет. Даже если Марк вызовет на подмогу всю налоговую инспекцию мироздания вместе с архангелами-аудиторами.
У подъезда было подозрительно тихо. Даже привычные бабульки, эти неутомимые стражи московского правопорядка, сегодня дезертировали с постов, предпочтя законный отдых у телевизоров.
Галина бережно подхватила кейс. Инструмент казался удивительно легким, словно внутри была не медь, а концентрированный солнечный свет, способный пробить серую мглу первого января.
В подъезде пахло жареным луком, дешевыми петардами и тем самым праздничным ожиданием чуда, которое в панельных многоэтажках обычно имеет привкус заветренного майонеза.
Поднимаясь в лифте, Петровна поймала свое отражение в мутном, исцарапанном зеркале. На неё смотрела женщина с сияющими глазами. Никакой привычной серости в лице. Никакого желания немедленно лечь и накрыться пледом, чтобы «дотерпеть до рабочих будней».
Дверь в квартиру оказалась не заперта. «Опять расслабились, — привычно кольнуло в мозгу, — заходи кто хочешь, выноси что хочешь...».
Но Галина тут же оборвала эту мысль. Теперь это не её зона ответственности. Пусть учатся охранять свои границы сами.
Из кухни доносились странные звуки. Скрежет, тяжелое пыхтение и бодрый, хотя и слегка надтреснутый голос зятя:
— Ань, ты только не волнуйся, но я, кажется, нашел в этой духовке культурный слой времен Ивана Грозного. Или это просто пригоревшая кожа вчерашней утки... Слушай, а чем отмывают «грехи прошлого»?
Галина прошла в коридор и замерла. Картина была достойна кисти сюрреалиста: Игорь в одном фартуке поверх пижамы, вооруженный ершиком и каким-то едким средством, яростно сражался с внутренностями плиты.
Аня, сидя на табуретке с бокалом минералки, дирижировала процессом, попутно пытаясь впихнуть в Пашку остатки каши.
— Явилась! — Игорь вскинул ершик, как гвардеец шпагу, увидев тещу. — Галина Петровна, вы как раз к раздаче медалей за отвагу. Тут у нас... локальный конфликт с бытовой техникой. Духовка отказывается признавать легитимность Нового года.
— Мам, ты где была-то? — Аня поставила бокал и прищурилась, глядя на футляр. — И что это за чемодан? Ты... ты уезжаешь? Опять?
— Это саксофон, Анечка, — Галина Петровна торжественно положила кейс на обеденный стол, прямо рядом с миской оливье, которая за ночь приобрела вид слегка уставшего натюрморта. — Мой новый инструмент для настройки этой реальности.
Зять присвистнул, вытирая лоб тыльной стороной руки, испачканной в саже. — Ничего себе апгрейд... А я-то думал, вы за хлебушком вышли. Слушайте, а на нем можно сыграть что-нибудь... ну, очищающее? А то у нас тут атмосфера немного «зависла» между вчерашним коньяком и сегодняшним похмельем.
Галина посмотрела на родных. В этот момент она видела их как через увеличительное стекло: их маленькие эгоистичные страхи, их привычку полагаться на её железную спину, их нежелание брать на себя ответственность даже за чистую тарелку. Пора было делать «План Б» реальностью этого дома.
Она щелкнула замками кейса. Золото металла вспыхнуло под кухонной люстрой так ярко, что Игорь зажмурился. Галина бережно достала инструмент. Он был холодным, тяжелым и живым. Пальцы сами легли на клапаны, словно она занималась этим всю жизнь, а не сводила дебет с кредитом.
— Слушайте, — просто сказала она и приставила мундштук к губам.
Первый звук был робким, низким, похожим на стон просыпающегося города. Но второй — мощный, хриплый, густой — буквально взорвал пространство кухни.
Музыка текла сквозь Галину, вымывая из её памяти лица занудных клиентов, бесконечные цифры НДС, запахи пыльных папок и вечное, липкое чувство вины перед дочерью, мужем, страной и даже перед этим самым пригоревшим гусем.
Она играла. Это был джаз абсолютного очищения. Звуки отражались от кафельных стен, резонировали в чашках, заставляли дрожать хрусталь в серванте.
Игорь замер с ершиком в руках, открыв рот. Аня перестала жевать и как-то странно, по-детски, всхлипнула. Пашка на полу бросил свои машинки и увлеченно застучал ложкой по пустой кастрюле, удивительным образом попадая точно в такт её импровизации.
Стены кухни словно раздвинулись. Старая плитка засияла, как мрамор в итальянском палаццо. Воздух стал прозрачным, напоенным ароматами моря и свободы. Это была настоящая «очистка кэша» — не в компьютере, а в самих основах их семейного бытия.
— Офигеть... — выдохнул Игорь, когда последний звук, вибрируя, растаял в тишине. — Галина Петровна, это что сейчас было? У меня такое чувство, будто я только что в прорубь нырнул. Серьезно. Вся дурь из головы вылетела.
— Это называется — жить в ритме, Игорёк, — Галина бережно, как ребенка, уложила саксофон обратно в бархатные недра. — Теперь твоя яичница точно не пригорит. У неё просто нет на это морального права.
Она взглянула на настенные часы в виде поварешки. Час дня. Первое января. Петля времени была разорвана, и мир больше не собирался возвращаться в семь утра тридцать первого декабря.
Но стоило Галине расслабиться и потянуться за чайником, как её телефон, лежавший на столе, коротко и противно звякнул. Экран мигнул, высвечивая сообщение от «Неизвестного».
Петровна открыла текст, и внутри на мгновение похолодело. Но только на мгновение. «Неплохо для начала, Маэстро. Импровизация зачтена по высшему разряду. Но Крюков парень злопамятный, он не сдается так просто. Он вызвал „Тяжелую Артиллерию Чувства Долга“ твою свекровь из Саратова. Аэлита Аркадьевна уже в такси. Она будет у твоей двери ровно через три часа. И поверь, у неё с собой шесть банок соленых огурцов, два мешка нравоучений и железная уверенность в том, что ты окончательно сошла с ума. Готовь инструмент. Битва за право быть собой только начинается».
Галина медленно положила телефон экраном вниз. Аэлита Аркадьевна... Женщина-памятник самой себе. Человек, способный вызвать чувство неполноценности даже у матери-героини.
Её приезд всегда означал тотальную ревизию всего: от чистоты плинтусов до морального облика Галки. Пять лет назад после её визита Галина три месяца сидела на успокоительных, пытаясь доказать, что она «хорошая мать и жена».
— Мам? Что-то случилось? — Аня заметила, как напряглась спина матери. — Опять с работы звонят?
— Случилось, Анюта, — Галина Петровна выпрямилась, поправила воротник своего синего платья и вдруг... расхохоталась. В этом смехе было столько силы и предвкушения схватки, что Игорь невольно втянул голову в плечи.
— Наша бабушка из Саратова решила почтить нас своим присутствием. Будет здесь через три часа. Прямым рейсом из ада... ой, простите, из Поволжья.
Игорь побледнел настолько, что стал сливаться с белой дверцей холодильника. — Аэлита... Аркадьевна? Прямо сегодня? Но у нас же... у нас же джаз! У нас духовка в процессе дезинфекции! Она же меня живьем съест и косточки в баночку сложит!
— Спокойно, зять, — Галина Петровна ласково похлопала по кейсу с саксофоном. — Сегодня мы будем играть по моим правилам. Пусть везет свои огурцы. Мы сделаем из них отличный гарнир к нашей новой жизни.
Она посмотрела в окно. Снег повалил с новой силой, скрывая город в белом небытии. Где-то там, в этой снежной круговерти, к ней приближалась «Тяжелая Артиллерия».
Но внутри у Галины больше не было страха. Там звучала музыка, которую больше ни одна свекровь в мире не могла заглушить своим командным голосом.
— Аня, — скомандовала Петровна, и в её голосе зазвенела та самая сталь, но теперь благородная.
— Доставай самый дорогой сервиз. Тот, что «для японского императора». Игорь, домывай плиту за пять минут, мы будем запекать мясо по такому рецепту, от которого у бабушки Аэлиты пропадет дар речи. Пашка, продолжай стучать по кастрюле, ты наш главный барабанщик.
Она вышла в коридор, чувствуя, как внутри расправляются невидимые крылья. Битва обещала быть легендарной. Но Галина Петровна точно знала: её соло на разводном ключе было только разминкой. Настоящий концерт начинался прямо сейчас, и она не собиралась фальшивить.
Продолжение следует (начатое нужно закончить)