Они вышли на поляну, на них обрушилась тишина, плотная и звенящая после оглушительного рева бури. Казалось, сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к тому, что должно было свершиться. Ветер замер, и даже снег, будто повинуясь неведомой силе, замедлил падение. В этом странном, неестественном покое чувствовалась напряжённая пауза, как перед ударом грома.
Баба Глаша, опираясь на резную палку с потемневшими от времени узорами, медленно протянула Кристине два простых предмета: маленький, почерневший свисток и перевязанный бечёвкой пучок сухих трав. От трав тянуло горьковатой полынью, сыростью мха и забытой летней сушью: запахи, пробуждающие в памяти давно ушедшие дни.
— Твой дом — твоя сила. Твоя связь с предками, — проговорила старуха. Её голос изменился: исчез повседневный скрип, в нём появился ровный, низкий гул, будто звучало само время, сама древность этих мест. — Моё знание — это лес. Каждая тропа, каждый ручей. Дай мне свою руку и думай о доме. О его стенах, о его тепле, о матери, которая в них жила. Я поведу.
Кристина, не колеблясь, взяла протянутую руку. Ладонь Бабы Глаши оказалась сухой, шершавой и невероятно сильной.
Закрывая глаза, Кристина погрузилась в воспоминания. В сознании всплывали: скрип третьей ступеньки на крыльце, знакомый с пелёнок; тепло котла, лениво расползающееся по горнице зимними вечерами; неповторимый запах: смесь воска, сушёных яблок, маминых целебных трав и вымытых полов.
Она вспоминала маму: её спокойную улыбку, тихие колыбельные, полные нежности и грусти, её уверенные руки, умеющие и лечить, и утешать. И вдруг Кристина почувствовала, как из глубины её собственного сердца, по руке, через прикосновение старой ведуньи, потекла струя тепла, светлого и плотного, словно жидкий мёд. Это была сила связи, нить, протянутая через поколения, ожившая в этот миг.
«Так вот она какая, настоящая сила… — пронеслось в голове Кристины. — Не в гневе и разрушении, а в памяти, в любви, в преемственности».
Баба Глаша стояла недвижимая, как идол. Её глаза были закрыты, губы шевелились, почти беззвучно выговаривая слова на странном, певучем, забытом языке. Это не было заклинание в привычном смысле, это был разговор. Неторопливая, полная уважения беседа с лесом, с духами ольхи и сосны, с хозяином болот и ручьёв.
Ветер, до этого замерший, вдруг осторожно шевельнулся, словно прислушиваясь. Снежинки закружились в новом ритме, образуя едва уловимые узоры в воздухе.
Ваня, стоявший чуть поодаль, невольно задержал дыхание. Он не понимал слов, но чувствовал: что‑то меняется. Мир вокруг словно настраивался на новую волну, подчиняясь древнему ритму, который вновь задавала Баба Глаша. Наконец старуха открыла глаза. В них светилась спокойная уверенность человека, завершившего важный обряд.
— Иди, — наконец прошептала Баба Глаша, не открывая век.
Её голос звучал отрешённо, будто доносился издалека, из глубин древнего леса, где время течёт иначе. В нём не было ни напряжения, ни тревоги, только уверенность человека, знающего цену каждому слову.
— Ищи. Твой дом — твой якорь. Мой лес — твоя карта.
Кристина глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух, насыщенный запахами мха, смолы и тлеющих трав, наполняет её лёгкие. Она закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этой мгле запахов и звуков. И тогда…
Её сознание, подхваченное и направленное, устремилось вперёд. Не ногами, а мыслью, ощущением, памятью. Прошлый опыт с картой показался теперь жалкой, детской попыткой, лучом карманного фонарика в кромешной тьме. Теперь же весь лес разом открылся перед её внутренним взором не как набор деревьев, а как единый дышащий организм.
Она не видела, она чувствовала, что каждый ствол был нервным волокном, пульсирующим в ритме земли, каждая тропа жилой, по которой текла невидимая сила, каждое спящее под снегом животное, тихим, размеренным биением в огромном сердце леса.
Она скользила по этой живой, пульсирующей карте, ища сбой, чужеродную, испуганную вибрацию. Крошечную, дрожащую от холода и тоски точку.
И она наткнулась на неё.
Далеко, в самой глухой чаще, где ели смыкались шатрами, стояла покосившаяся охотничья заимка на самом краю обрыва. Под ним чернела лента Медвежьей речки, молчаливая, ледяная, будто застывшая в вечности.
В избушке, в углу, под прогнившей волчьей шкурой, съежившись в комочек, сидел мальчик. Он не звал на помощь. Он просто тихо плакал, и каждое его прерывистое дыхание отзывалось в сознании Кристины ледяной иглой.
«Мишка… — пронеслось в её голове. — Он так мал. Так напуган. Но он жив. Он ждёт».
— Нашла, — выдохнула Кристина, открывая глаза.
Мир вернулся в фокус: поляна, избушка, переживающий Ваня. Его лицо было бледным, но он готов был идти хоть на край света, лишь бы спасти мальчика.
— Избушка над обрывом. У излучины Медвежьей речки, — произнесла она.
Баба Глаша медленно кивнула. Её лицо покрыла испарина, от висков тянулись влажные тёмные пряди, прилипшие к коже. Но в глубине усталых глаз светилась искра понимания, как у воина, увидевшего цель.
— Знаю место. Теперь слушай. Свисток не для ушей. Для души. Подуй в него и позови его. Мысленно. Чтобы он услышал тебя сердцем, а не ушами. А траву… — она взяла пучок из ослабевших пальцев Кристины, наклонилась и подожгла его от огонька в стекле лампы, которую Ваня вынес следом.
Сухие листья вспыхнули ярко и сразу начали тлеть, испуская горьковатый, пряный дымок.
— …траву я пущу по ветру. Он учует запах дома и безопасности. Это проведёт его через страх.
Кристина поднесла тёплый от её ладони деревянный свисток к губам. Она подула.
Никакого звука, слышимого человеческому уху, не последовало. Но когда она, с силой выдыхая воздух, сконцентрировалась на образе Мишки, на его смеющихся глазах, на его доверчивой руке в её ладони, на его звонком голосе, по незримой паутине леса, по тем самым нервам‑тропам, пронеслась волна.
Не крик, а зов. Настойчивый и нежный, как материнская рука, легшая на лоб.
Баба Глаша подбросила тлеющий пучок в воздух. И тут же, как по команде, возник лёгкий поток. Ветер подхватил серую струйку дыма и понёс её вглубь лесной чащи, вытягивая в длинную, невидимую, но неразрывную нить. Нить, ведущую домой.
— Теперь иди, — сказала Баба Глаша, тяжело опускаясь на лавку у крыльца. Её движения были медленными, будто каждое стоило ей невероятных усилий. — Ведомые мной, вы найдёте его быстрее. Я… я останусь. Держать связь.
Её голос дрогнул на последнем слове. Кристина и Ваня метнулись вперёд, к опушке.
И произошло чудо, ставшее теперь простым следствием объединённой воли. Метель, ещё минуту назад бушевавшая в десятке шагов, отступала, расступалась перед ними. Снег перестал хлестать в лицо, ветви больше не хватали за одежду.
Под их ногами сам собой проступал утоптанный след, будто невидимый проводник, знающий каждый корень и каждый камень, уже прошёл здесь, готовя им путь.
Они бежали, ведомые двумя ведьмами: одной, чьё знание стало их картой; другой, чьё сердце, полное образа дома, стало их путеводной звездой.
Ветер шептал им вслед, снег кружился в странном танце, а вдали, за поворотом, маячила тёмная тень избушки над обрывом.
Мишка ждал.