Новость о пропаже Мишки ударила по дому тихим гулом, после которого воздух стал густым и невыносимым. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра за окнами и треском керосиновой лампы. Пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени, будто сама тьма пыталась пробраться внутрь, заполняя каждый уголок страхом.
Для Кристины эта весть прозвучала приговором, вынесенным ей самой судьбой, над которой Баба Глаша столько глумилась. Без промедлнений, движимая инстинктом, Кристина натянула толстые штаны и ватник, пахнущий овечьей шерстью и дымом.
Её лицо было подобно листу пергамента, бледное, почти прозрачное, но в глазах горел неуклонный огонь. Решение уже созрело, оформилось и закалилось в горниле страха и ответственности.
— Ты куда? — Ваня схватил её за локоть. Его пальцы впились в толстую ткань, словно пытались удержать её в этом маленьком островке безопасности. — В такую пургу! Ты с ума сошла!
В его голосе звучала беспомощность, осознание того, что слова вряд ли остановят её. Он смотрел на неё, и в его глазах читался немой вопрос: «Неужели ты действительно готова пойти туда?»
— Я знаю, куда идти, — отозвалась она, не отводя взгляда от окна. За стеклом бушевала слепая, белая ярость, снежный хаос, стиравший границы мира. Её голос был лишен и тени сомнения. — Одна я ничего не смогу. Нужна её помощь.
— Чья? — не поняла Алёна. Её глаза округлились от предчувствия, а пальцы непроизвольно сжали край стола.
— Бабы Глаши.
Слова повисли в горнице тяжёлым грузом. Воздух сгустился от молчания, будто сама мысль о старухе обладала весом. В комнате стало ещё холоднее, словно из‑за упоминания её имени сама зима проникла внутрь.
— Ты с ума сошла? — выдохнула Лизавета, прижимая ладони к щекам. Её голос дрожал. — Она же эту бурю и наслала! Она тебя сломать хочет!
Кристина ловко завязывала под подбородком шерстяной платок:
— Или научить, — парировала она. — Она говорила: «Не зная броду, не суйся в воду». Сейчас я поняла, что не знаю броду. А Мишка тонет. И мне нужен тот, кто знает это озеро как свои пять пальцев. Мне нужна она.
Спорить с этим было невозможно. В её словах была правда, что и в завывании ветра, рвущегося в щели сруба. Это была правда необходимости, выше страха и выше гордости.
Ваня, стиснув челюсти, молча разжал её руку. Его лицо было мрачным, он тяжело прошёл в сени и вернулся с фонарём, луч разрезал комнатную темень, и с топором, лезвие которого холодно поблескивало в отблесках лампы.
— Я с тобой.
Алёна и Лизавета переглянулись. В этом взгляде был безмолвный сговор, рождение иного плана.
— Мы поднимем на ноги всех, кого сможем, — чётко, как командир, сказала Лизавета. Её голос звучал твёрдо, несмотря на дрожь в теле. — Организуем поиски с нашей стороны. Будем звонить во все колокола.
Алёна кивнула, сглотнув комок в горле. Она знала: сейчас нельзя поддаваться страху. Нужно действовать.
Кристина сделала шаг к двери. Её сердце билось часто, как барабан, задающий ритм походу. Она обернулась на мгновение, окинув взглядом лица друзей. В их глазах она видела и тревогу, и поддержку, и молчаливое обещание: «Мы будем ждать тебя».
За окном метель продолжала бесноваться, но внутри дома, в этом маленьком пространстве света и тепла, родилась новая сила. Сила, которая не разрушала, а защищала. Сила, которую Кристина наконец‑то приняла.
Она открыла дверь. Ветер ударил в лицо, осыпав её ледяными кристаллами. Но она не дрогнула. Сделала ещё один шаг и исчезла в белой круговерти.
Ваня последовал за ней, крепко сжимая в руке топор и фонарь, свет которого пробивался сквозь пургу, как тонкая нить надежды.
А в доме остались две женщины. Они смотрели друг на друга, понимая: теперь всё зависит от того, смогут ли они собрать людей, разбудить их от оцепенения, заставить поверить, что ещё не всё потеряно.
— Пойдём, — сказала Алёна, натягивая тёплую шаль. — Нельзя терять ни минуты.
Лизавета кивнула. Её руки дрожали, но взгляд был твёрдым.
И они вышли в ночь с одной целью: спасти Мишку.
*****
Дорога до избушки Бабы Глаши стала коротким, сжатым до часа адом. Мир растворился в белом реве: метель превратилась в живую стихию, враждебную и неумолимую. Ветер бил в грудь, как злая туша, сбивая с ног; снежная пыль забивалась в рот и нос, превращая каждый вдох в хриплую, судорожную попытку выжить. Воздух был колючим, будто сама зима пыталась остановить их.
Кристина шла впереди, ведомая не зрением (оно здесь было бесполезно), а чутьём, внутренним компасом, стрелка которого неумолимо тянулась к самому сердцу этого разбушевавшегося хаоса. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Вани, он держался за грубую верёвку, которую предусмотрительно обмотал вокруг своих и её запястий. Верёвка то натягивалась, то ослабевала, но не рвалась, как тонкая нить, связывающая их в этом безумии.
И вот, будто в центре циклона, избушка Бабы Глаши возникла из белой мглы.
Она стояла, неприступная, тёмная, низко присевшая к земле, словно притаившийся зверь. Странное затишье царило на этой крошечной поляне: снег падал крупными, неторопливыми хлопьями, ложась ровным саваном, а ветер лишь тихо постанывал и вздыхал в вершинах древних сосен, будто убаюкивая дом. Казалось, старуха создала себе неприкосновенное убежище внутри собственного гнева: остров спокойствия посреди бури.
Кристина, не стучась, с лёту толкнула низкую дверь.
Внутри было тепло и пахло травами, резкий контраст с ледяной круговертью снаружи. Баба Глаша сидела за грубым столом при свете керосиновой лампы. Её тень плясала по стенам, заставленным сушёными травами и склянками. Она пила чай из глиняной кружки, и когда вошедшие переступили порог, её острый взгляд поднялся на них. В нём не было ни удивления, ни злорадства, лишь холодная, бесстрастная наблюдательность.
— Ну что, дитятко? — проскрипела Баба Глаша. — Набралась ума? Или пришла с вызовом?
Кристина шагнула вперёд, с силой стряхивая с плеч колкий снег. Её волосы прилипли к лицу, щёки горели от мороза, но в глазах горел огонь решимости.
— Ни того, ни другого, — ответила она. — Я пришла за помощью. Мальчик пропал. Мишка. В лесу. Твоя метель его погубит.
Взгляд Бабы Глаши мгновенно изменился. Морщины на её лице словно углубились, а глаза сузились.
— Как? Не должно же никого в лесу быть! Это из‑за тебя невинная душа страдает!
— Ты на меня кобелей не спускай! — выкрикнула Кристина, делая ещё один шаг вперёд, к свету лампы. Её голос дрожал от сдерживаемой боли и гнева. — Это ты всё пытаешься меня из села выжить, да только опростоволосилась ты, Баба Глафира! Но я знаю — ты не такая. Ты — хранительница. Как и я. Просто я пока не очень умею. Научи. Помоги мне его найти.
Две пары глаз встретились через дрожащий свет керосинки: молодые, полные страха, и старые, выцветшие, видевшие слишком много. Между ними повисло молчание: тяжёлое, густое, как болотный туман. Они буравили друг друга взглядами, и в этом молчании читалось больше, чем слова: вызов, испытание, признание.
Наконец Баба Глаша тяжело, будто поднимая незримую ношу, вздохнула и поднялась со скамьи. Кости её хрустнули, а движения были медленными, но точными, как у человека, который давно привык к собственной немощи, но не позволяет ей взять верх.
— Ладно. Хватит. Испытание окончено. Ты прошла. Не силой, а смирением. Умением просить о помощи. Это дорогого стоит.
Она подошла к полке, не долго думая, выбрала пучок засушенных серо‑зелёных трав, пахнувших летней горечью, и маленький, почерневший от времени и прикосновений пальцев свисток.
— Пойдём. Покажу, как это делается по‑настоящему. Не в одиночку, а сообща.
Ваня, стоявший у двери, незаметно выдохнул. Его пальцы разжались, выпуская рукоять топора, которую он сжимал всё это время. Он переглянулся с Кристиной, в её глазах теперь была не только тревога, но и надежда.