Евгений Попов: десять лет тому вперед. Окончание
(ИЗ НЕДОПИСАННОЙ СТАТЬИ)
Едкая повесть «Душа патриота» вызывает в памяти «Письма русского путешественника» Николая Карамзина (да, да, понимаю, заряд другой и знак другой – Карамзин с Кантом в Кенигсберге встретился, а герой современного нам писателя так и не сумел встретиться даже с телом Того, Кто Был, но все равно – назовите это письмами русского не-путешественника – и хорошо выйдет, и правильно получится!).
«...И если ты морщишься, Ферфичкин, то я тебя читать не заставляю, и читателя мне такого совершенно не нужно, который таинственно морщится, потому что – что хочу, то и пишу, как хочу, как умею, потому что. Не нравятся мои послания, скучно тебе, так ступай купи себе чего-нибудь интересненького на книжном толчке у первопечатника Ивана Федорова, что грустит в самом центре столицы, глядя металлическими глазами. Вот так-то!..» – это чуть ли не в самом начале «Души патриота», и сказано сие не просто так. Отправляясь в странствие по Москве, одноименный писателю герой Е. Попова, словно издеваясь над читателем (Ферфичкиным – и любым другим), говорит, что цели у него нет, а выходит, что его цель – оказаться возле памятных нам всем похоронно-исторических событий 1982 года. События, которые, как нам теперь ясно, означали начало конца эпохи застоя. Но к ним, к смерти и похоронам Генерального секретаря, повесть ведет нас окольными путями, которые проходят через разговоры о литературно-художественной среде, через жизнь этой самой среды. Некоторым персонажам писатель дает имена, отчества и фамилии (указывая, впрочем, что к живым тезкам те отношения не имеют), другим инициалы, заставляя, как это было тогда, когда мы только что прочли «Алмазный мой венец» В. Катаева, включаться в увлекательную игру угадайку. Но Е. Попову, в отличие от В. Катаева, безразлично, будем мы разгадывать кроссворд или нет. Под этими инициалами – не столько даже люди, сколько обстоятельства, в которых пребывал герой «Души патриота» в конце «великой эпохи», не подозревая о том, что когда-нибудь это время будет названо застоем.
Литературно-художническая среда живет уныло. Никто не догадывается, что эта жизнь есть фон, на котором появится и расцветет «новая» проза.
Опять о терминологии. Все новое быстро становится старым. Потому направление, придуманное критиками, не то, чтобы оказалось нежизнеспособным – оно просто никогда на самом деле и не существовало. Но надо же было как-то обозначить стилистическую свежесть этой прозы! Вот и придумали этакую литпартию, про членство в которой многие из зачисленных по этому разряду, смею думать, и не догадывались.
Процитирую опять С. Боровикова:
«Я утверждаю, что Евг. Попов национальный писатель, и если это писатель не того масштаба, к которому мы привыкли, говоря о национальном писателе, то дело лишь в эпохе. В советскую эпоху национальным писателем был Мих. Зощенко. Следующим Вас. Шукшин. Пора пришла, она влюбилась – что делать? То был Евг. Попов. Кто не согласен, назовите другого».
«Чтоб свести концы с концами, требуется эпоха» ... Попов – национальный писатель стилистически, ибо перелагает стиль эпохи. Той, что уже завершилась. Его не очень трезвые персонажи питием сопротивляются советской власти. А писатель, перелагая методы их сопротивления, сопротивляется сказом, анекдотом, прибауткой, дурацкой заметкой в дурацкой газете (роман с газетой «Прекрасность жизни» – изделие из папье-маше).
А когда эпоха стала завершаться, что случилось? Случилась ностальгия (и это заметно в «Зеленых музыкантах») – не любя советские нравы, советскую «дурковатость», прозаик тоскует по веселой игре в кошки-мышки, где кошка – жестокое время. Это как любовное томление по брошенной женщине. И сколь любовное!
Лучший друг детей – сами знаете, кто носил это высокое звание. И лучшим другом физкультурников тоже он был. И самым почетным железнодорожником-лингвистом-пограничником-военачальником. Куда тому Щигле, мягкому, пушистому, маминому и Олиному.
Если смотреть на литературный олимп с грешной читательской земли, будет совсем не приятно. И даже то, что на машинах многие передвигаются, дела не меняет. Темп передвижения не влияет на темпоральность повествования.
Однако автору и не нужно, чтоб было приятно. И правильно, что не нужно. Кризис, в котором пребывает персонаж Е.А. Попов (не путать с писателем Е.А. Поповым, о том написавшем!) – частичка кризиса общества (извините за общее место). Сколько герой ни задавал бы себе уроки, сколько бы ни высчитывал столбиком, как он поднимет свое благосостояние, он может только что-то написать, но не может выбраться на столбовую дорогу прогресса. Пусть меня обвинят в вульгарном социологизме, но я хочу сказать: Попов-персонаж тем и хорош, что он, несмотря ни на что, – продукт своего времени (а не чужого!). В отличие от Попова-автора, который не вполне продукт, потому что он, писатель, все время словно бы подсмеивается над героем, который хочет жить и поступать по законам проклятого застойного периода, но быть при этом еще и чуточку свободным. Автор и посмеивается потому, что про это проклятье знает. Откуда? Литература обязана зрить прошлое, настоящее и будущее, стоять на страже на тех местах, где они перетекают друг в друга и которые называются поворотными пунктами истории.
«Их профессия – быть на страже, / Их удел – себя не жалеть» – это не про писателя Попова, а про милицию. Перегнул я тут с историей. Однако, как прежний президент Ельцин лучше всего являл миру свои бойцовские качества в кризисных ситуациях, так и Евгений Попов лучше всего демонстрирует свои стилистические таланты в этих самых поворотных пунктах, которые у нас теперь случаются ежедневно. Советская власть, обратясь в призрак, до конца никак не умрет. И потому наш прозаик успешно сопротивляется ей с ее «сестрами Федоровыми» (тюрьма в Красноярске, см. «Зеленых музыкантов»). Такая у него художественная планида. И потому, видимо, его прозу очень трудно отличить от его же публицистики. И там, и тут – письма Ферфичкину, обильные комментарии того, как это было (или не было) на самом деле.
Думаю, что Попов – национальный русский советский писатель. Несмотря на всю его антисоветскость, а может, и благодаря ей. Советская литература, пародируемая и обсмеиваемая нашим писателем, превращается в свое зеркальное отражение. Антисоветская цивилизация есть близнец советской, но с вредным характером!
Лучший критик для Евгения Попова – он сам. Но это – критик-пересмешник. «Творческими декларациями» одновременно и создается защита от возможных литературоведческих нападений, и рушится эта самая защита.
«...Суть моих посланий к тебе заключается в том, что я хочу перескочить из привычного мира краткой угрюмой прозы в свободное пространство расплывчатости, болтовни, необязательности, воли. Прочь корпение над словами и тщательный подбор их!.. Плевать на так называемое мастерство!»
«Текст преподносится читателю как письма, но фактически письмами не является. Текст, который читатель должен был воспринять как автобиографию, не был автобиографией в том смысле, что Карамзин совсем не преследовал цели рассказать о событиях жизни автора. Перед нами – художественное произведение, умело «притворяющееся» жизненным документом», – так написал Ю.М. Лотман о «Письмах русского путешественника». Попробуем, помня о только что процитированном пассаже из «Души патриота», наложить на эту повесть формулу выдающегося литературоведа. Фактически письмами не является? Безусловно, ведь Ферфичкин – такой же персонаж «Души...», как и, скажем, литбрат Е. (На одной из первых страниц карамзинских «Писем...»: «Вчера ввечеру простился с своим товарищем, господином Ф***, которого приязни не забуду никогда. Не знаю, как ему, а мне грустно было с ним расставаться». То же самое мог сказать о своем воображаемом корреспонденте, закончив повесть, Е. Попов. Как звучит – мой товарищ, господин Ф***... пардон, Ферфичкин!..) Ведь надо же было адресовать кому-то слова о том, что если не нравится – не читай!.. Надо было вообразить перед собой кого-то или что-то, чирикающее почти по-птичьи, – Ферфичкин! Надо было перед кем-то оправдаться в случае простоя, отлынивания от работы, а работу эту «одухотворить» колонками подсчетов, предрекающих разбогатение. Ферфичкин, несмотря на его весьма не возвышенный характер, – еще одна ипостась... автора. Третья. Их трое: Попов-автор, Попов-персонаж (который же из них критик?) и он, господин Ф***. Письма эти, таким образом, пишутся будто бы перед зеркалом, а потому – не письма.
Все сходится. Как и то, что автобиография – не автобиография. Это уже следует из того, что писатель словно бы открещивается от героя, а давая еще одному персонажу имя друга своего, Дмитрия Александровича Пригова, просит не путать его со всамделишным Д.А. Приговым. Но поскольку Евгений Попов – писатель весьма ироничный (чтоб не сказать – несерьезный), он все делает для того, чтобы заморочить неосведомленным читателям голову, все время вводя в не-авто- биографию автобиографию. Результат – причудливый миф. Выстраиваются такие качели, на которых с одной стороны – правда, с другой – правдоподобие, с одной – зеркало, с другой – отражение. Вот оно, свободное пространство расплывчивости! Вот она, воля!
К концу повести, когда текст перейдет в репортаж о телевизионном репортаже с похорон – такой великолепный сценарий уже прошедшей передачи, куда включается (в комментариях, обмолвках) наш с вами быт, можно даже сказать, в соотношении с завершающимся бытием Того, Кто Был... К концу станет ясно, что никакой необязательности в этом сочинении не было. Просто тем, что автор называет болтовней, обозначается если не жанр, то форма!
Ну нельзя же столько теоретизировать вотще!
После модернизма может быть только другой модернизм, более модерновый. После реализма – еще более реальный «изм». После старин приходит время новин, то есть повествований о нынешнем.
Персонаж Евг. Попова навсегда застрял в шестисемидесятых (или семивосьмидесятых?) годах, на которые, любовно ненавидя советские времена, взирает автор из своего ясеневского далека.
ЖИВУЧИЙ ХРОНОТОП (СВЕЖЕЕ СООБРАЖЕНИЕ)
Если считать все упомянутые здесь произведения Попова метатекстом, то получается, что Поповский район, растягиваясь до общероссийских масштабов (и даже заграницу слегка прихватывая), постепенно становится некоей оффшорной зоной – свободной зоной писательского предпринимательства, где время течет, но не изменяется. Эти часы всегда показывают лучшие (=худшие) годы нашего литератора – ту самую великую эпоху, которая была титанически-мелкой. Время повествования хочет быть опознано как историческое время: советский хронотоп, отпущенный на идеологическую волю. Метатекст желает стать «Историей государства Российского» («Зеленые музыканты» – как часть большого-пребольшого процесса!) и почти что становится. (Тут обнаруживается удивительное сходство между комментариями к «Зеленым музыкантам» и «Хазарским словарем» М. Павича. У сербского автора – история в мифах, у нашего — словарь собственного творчества, энциклопедия Поповского района в мификах, но направленность сходная – к описанию исчезающего, в конкретном случае советского, этноса). И стал бы, если бы не причудливая дискретность поколений, на фоне которой очень заметна истина, выведенная еще Дон-Аминадо: «Граждан была горсть, обывателей —–тьма-тьмущая, неисчислимая». Историей мечтательного, вымечтанного обывательского государства, которое и существует, и мнится, как тот Щигля. Такая сущностная мнимость, которая только и возможна в настоящей литературе...
Автор: Александр КАСЫМОВ
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций.