Глава 3:первая близость.
Возвращение было триумфальным. На школьной линейке под вспышки родительских «Зенитов» им вручали грамоты и говорили речи о славе республики. Залина стояла в парадной форме, с алой лентой через плечо, и чувствовала жаркий румянец на щеках — от волнения и от того, что ее плечо почти касалось плеча Артура. Он стоял рядом, такой же прямой и чуть отрешенный, но когда их локти соприкоснулись, он не отодвинулся. И это крошечное, случайное прикосновение горело на ее коже ярче, чем вся овация зала.
Потом начались будни. Учеба, срочно нагонять пропущенное, тренировки, уже без московского лоска, снова в старом, пропахшем потом зале. Триумф остался в прошлом, а настоящее было пронизано новой, сладкой и тревожной нитью — тайной. Встречи. Они стали их ритуалом.
Сперва это были лишь взгляды в школьном коридоре, короткие, как выстрелы, полные невысказанного. Потом — условный знак. Цветной мелок на старом заборе возле школы: синяя черта означала «сегодня, после семи». Затем — долгие прогулки на окраине городка, где улицы переходили в проселочные дороги, а потом и в лес.
Их место нашли случайно. Заброшенный пионерский лагерь «Орленок», давно забытый властями. Деревянные домики с выбитыми стеклами походили на скелеты, заросшие дорожки вели в никуда. Но им нравилось тут. Здесь пахло свободой, прелой листвой и прошедшим летом.
— Я подал документы, — сказал Артур в один из таких дней, ломая сухую ветку под ногой. Они шли, держась за руки, уже не так стесняясь. — В спецшколу с авиационным уклоном. В Ставрополь.
Далеко, — мгновенно пронеслось в голове у Залины. В тысячу километров от этих гор.
— Это здорово, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит, небо все ближе.
— А ты? — спросил он, глядя на нее своими серьезными глазами. — Будешь большую спортивную карьеру делать? В институт физкультуры?
Залина замедлила шаг. Раньше ответ был бы простым и ясным: «Конечно, папа хочет». Теперь он казался предательским.
— Не знаю, — призналась она честно. — Папа хочет. А я... Я еще не решила, что я хочу.
Это была правда. Спорт был частью ее, плотью и кровью, но он был задан отцом, как маршрут. А теперь внутри просыпалось что-то свое, смутное и бесформенное. Желание выбирать. И это «что-то» было связано с теплом его руки в ее руке, с тишиной этого леса.
Они развели маленький, почти ритуальный костер в старой, обложенной камнями костровой яме. Пламя было жидкое, осеннее, оно не грело, но завораживало.
— Мы же не будем как все, правда? — тихо спросил Артур, глядя в огонь. Его лицо в отблесках пламени казалось взрослым и очень юным одновременно. — Не забудем эту осень, Москву, этот лес.
— Не забудем, — прошептала она в ответ.
Поцелуи у этого костра были другими. Не такими робкими, как в московском коридоре. Дольше, увереннее, но с новой, щемящей ноткой — от осознания, что все это кончается. Он скоро уедет.
Стало холодно. Ветер свистел в вершинах сосен, пробирая под тонкую куртку.
— Давай зайдем в домик, погреемся, — предложил Артур, кивая на ближайшее строение с покосившейся дверью.
Внутри пахло сыростью, пылью и старым деревом. Было темно, лишь слабый свет из разбитого окна выхватывал клочки грязного пола. Они прижались друг к другу спинами к стене, пытаясь согреться. Тишина между ними вдруг стала плотной, густой, как мед. Она чувствовала, как бьется его сердце где-то рядом. И свое, совпадающее с ним по ритму.
Что будет, если...? — подумала Залина без страха, с чистым, почти научным любопытством. А почему бы и нет? Он уезжает. Это как печать. На нашей тайне. На нашей... особости. Я не боюсь. Мне интересно. Интересно, каково это — перейти еще одну грань. Вместе с ним.
Она повернула голову и посмотрела на него в полутьме. Он смотрел на нее. И все решилось без слов. Все произошло быстро, неловко, в полной темноте, на холодном, пыльном полу. Больше путаницы, сдержанных стонов и неловких движений, чем какой-либо страсти. Больше вопросов, чем ответов.
Потом он извинился, глухо, сдавленно. Она сказала: «Все нормально». И это было правдой. Ничего страшного не случилось. Случилось просто нечто.
Они сидели, прислонившись к той же стене, теперь уже разделенные новой, незнакомой неловкостью. Залина первая нарушила тишину, практично, по-домашнему:
— У тебя есть платок?
Он молча протянул смятый носовой. Она, отвернувшись, стерла с колен приставшую грязь и что-то липкое.
— Ты... не пожалеешь? — его голос прозвучал хрипло.
Залина обернулась, посмотрела на него прямо, стараясь разглядеть в темноте черты его лица.
— Нет. Мы же не как все, помнишь? Это наш выбор. Наша тайна.
Она чувствовала не вину, не восторг, а странную пустоту и легкую физическую усталость. Какое-то внутреннее ожидание не совпало с реальностью, но это не было разочарованием. Скорее, констатацией: Вот и все. Теперь я знаю. Это не страшно. Это... просто есть. Как тренировка. Как прыжок с новой высоты. Сделала — и все.
Они шли обратно в город в полной, надвигающейся темноте, уже не держась за рук. Каждый был погружен в свои мысли, отгорожен невидимой стеной пережитого.
— Я буду писать, — сказал Артур у самого края леса. — Каждый день.
— Хорошо, — кивнула Залина.
Дома мать, Зара, помешивала что-то на плите. Пахло супом и теплом.
— Где пропадала? Уже темно.
— С подругами гуляли, в лесу, — автоматически ответила Залина, проходя в ванную.
Она заперла дверь, долго стояла, глядя на свое отражение в потускневшем зеркале над раковиной. Потом открыла кран и начала мыть лицо и руки. Холодная вода жгла кожу. Она снова посмотрела в зеркало. На нее смотрела та же девочка. Но Залина знала — это не так.
Я стала взрослой, — подумала она, не ощущая в этом ни радости, ни грусти. Никто не знает. Только я. И Артур. Но он уже почти что прошлое. Он уедет в свое небо. А будущее... Какое у меня будущее?
Отражение в зеркале, мокрое и серьезное, не ответило. Оно просто смотрело на нее, храня новую, еще не осознанную до конца тайну.
Глава 4: Выпускной класс и новый ухаживатель.
Два года — это целая жизнь, когда тебе семнадцать. Спорт из цели превратился в привычку, а потом и вовсе отошел на второй план. Отец, Таймураз, сначала уговаривал, потом ворчал, но, видя ее твердые «четверки» и «пятерки» по всем предметам, сдался. «Умная ты у меня, — говорил он. — Институт тебе светит. Спортивный хоть какой». Его мечта трансформировалась, но не умерла.
Залина расцвела. Из угловатой, длинноногой девчонки она превратилась в девушку, осознающую свою красоту. Высокая, статная, с гордой посадкой головы и внимательным, чуть насмешливым взглядом темных глаз. Она стала звездой последнего школьного года: писала статьи для стенгазеты, репетировала вальс на выпускной, ее портрет висел на доске почета. Письма от Артура приходили все реже. Сперва раз в неделю, потом раз в месяц, к концу второго года — открытка на Новый год. Он учился. Был занят. Его мир самолетов и неба оказался слишком далеким. Она перечитывала его старые письма иногда, без боли, почти без эмоций, как страницы прочитанного и убранного на дальнюю полку романа. Красивая история. Но история.
И тогда появился Султан.
Первая встреча была прозаичной. Хлынул холодный весенний дождь. Залина с подругой прятались под кроной чахлого клена у школы, когда мимо, разбрызгивая лужи, медленно проехала белая «Волга» . Машина остановилась, задержалась, дала задний ход. Пассажирское стекло опустилось.
— Девчата, подбросить? Промокнете ведь.
За рулем сидел парень лет двадцати. Невысокий, коренастый, с мощными плечами, будто привыкшими к работе. Лицо скуластое, с цепким, оценивающим взглядом, но улыбка была открытой. Машина, редкая и ухоженная, говорила сама за себя.
Они, смеясь, залезли на заднее сиденье. Он представился: «Султан. Из Урсдона». Богатое село в предгорьях. Подвез до дома, не задавая лишних вопросов. Просто кивнул: «Всего доброго». И уехал.
Потом он начал появляться. То у школы, то в парке, где они гуляли после уроков. Он не был навязчивым. Он был... настойчиво-деликатным. Не говорил о чувствах. Он демонстрировал возможности.
Как-то раз, встретив Залину у булочной, протянул ей не цветы, а целую картонную коробку.
— Это для мамы и сестренки. Сладости наши, урсдонские. Гостевой этикет, — сказал он так просто, что отказаться было неловко. В коробке лежали изящные пахлава, ширини, рахат-лукум — дорогие, праздничные.
В другой раз он предложил прокатиться. Не вокруг двора, а по окрестностям. Показал поля, которые обрабатывала его семья, стройплощадку на окраине села — большой, основательный дом из желтого кирпича, уже под крышу.
— Отцовский. Для семьи, — коротко пояснил он, и в его голосе была непоколебимая уверность.
Подарок духами «Клима» стал кульминацией этой молчаливой осады. Не в бумажке, а в целлофановой коробочке, с золотым тиснением.
— Тебе идет, — сказал он, когда она, растерянная, взяла коробку. — Не кислые цветочки, а... с характером. Как ты.
В машине, под мягкий гул двигателя, он говорил мало, но метко.
— Ты не похожа на наших девчонок. Ты... как столичная, — как-то заметил он.
Залина рассмеялась: — Я в Москве две недели была, пять лет назад!
— Видно, — серьезно сказал Султан. — У тебя взгляд другой. Независимый. — Он помолчал. — Мне это нравится.
Он это ценит? — думала Залина, крутя в руках флакон. Или хочет этим обладать? Сломать? Или построить для этой независимости свой, крепкий дом?
В кафе «Алания» за чашкой кофейного напитка подруги устроили допрос.
— Он же деревенский! — морщила нос Мадина, уже студентка педучилища. — Пусть и с «Волгой».
— Зато мужчина настоящий, — парировала Ирина, работавшая в сберкассе. — Чувствуется. Не сопливый школьник, не мечтатель. Четко знает, чего хочет.
— А чего он хочет? — спросила Залина, глядя в свою чашку.
— Тебя, дурочка, — фыркнула Ирина. — И семью. Говорит же — дом строит. Серьезные намерения.
— Артур говорил о небе, — тихо сказала Залина. — Султан говорит о доме. Дом — это конкретно. В него можно войти. А небо... оно где-то там. И самолеты там летают чужие.
Разговор с отцом был напряженным. Таймураз вызвал ее в «кабинет» — так они называли уголок в гостиной с его книжной полкой и письменным столом.
— Я про этого... Султана слышал, — начал он, выбирая слова. — Семья крепкая, хозяйственная. Уважаемые люди. Но... — он посмотрел на дочь, и в его глазах была тревога. — Ты — моя орлица. Тебе учиться, может, в институт поступать, в город. Ты же не для кухни и огорода. Не для того я тебя мяч учил бросать.
— Я знаю, пап, — сказала Залина. — Я сама разберусь. Он просто ухаживает. Ничего не обещал.
Таймураз тяжело вздохнул: — Смотри, Залина. Смотри, чтобы эти ухаживания тебя в тупик не завели. Традиции наши — сила, но и ловушка порой. Ты выросла на воле. В клетке зачахнешь.
Она кивала, но внутри что-то бунтовало. Пап, я уже давно не та девочка, которую ты отправил в Москву. Я уже сама выбираю, что для меня ловушка, а что — нет. И возможно, твоя «воля» — это такой же призрак, как артурово «небо». А его дом — это стены. Но зато настоящие.
Накануне первого выпускного экзамена Султан приехал поздно. Она вышла к калитке, кутаясь в тонкий весенний пуловер.
— Завтра твой первый бой, — сказал он без предисловий. — Не волнуйся, ты сдашь. Ты ведь все можешь. — Он помолчал, глядя на нее так, будто взвешивал что-то. — А потом... Я хочу поговорить с тобой серьезно. Поедем ко мне, в Урсдон. Познакомишься с матерью. С домом. Без обязательств, просто как желанный гость. Хорошо?
Это был вызов. Не романтическое признание, а предложение шагнуть в другую, взрослую, настоящую жизнь. Не московскую, иллюзорную. А свою, кавказскую, пахнущую землей, новым деревом и силой. Она колебалась, чувствуя, как этот шаг отрезает один путь и открывает другой.
— Хорошо, — наконец сказала она, глядя ему прямо в глаза. — После экзамена. Ненадолго.
Он улыбнулся. И в этой улыбке было не только удовольствие, но и тихое, уверенное торжество. «Я заеду».
Ночь перед экзаменом была бессонной. Залина лежала, глядя в потолок. На тумбочке стоял флакон «Клима», ловивший лунный свет. Рядом в открытой коробке лежало последнее, прошлогоднее письмо от Артура, полное сложных терминов из курса аэродинамики. Два мира. Призрак и реальность. Мечта и твердая почва.
А что, если он прав? — думала она, поворачивая на бок холодную подушку. Что если мое место — здесь, в этих горах, но не в этом старом учительском доме, а в том, новом, крепком, с мужчиной, который не спрашивает «чего ты хочешь?», а знает, чего хочет сам? И хочет он... меня. Это льстит. Это... понятно. Это не полет в тумане. Это дорога. Пусть и не моя, но я могу по ней идти. Могу попробовать.
Она заснула под утро с четкой, трезвой мыслью: завтра, после экзамена, начнется новая, взрослая авантюра. Не детская, как в московском коридоре или осеннем лесу. Настоящая. А она авантюр не боится. Она их уже немножко знает.