— Ты для неё не муж, Мишенька. Ты — проект. Инвестиция, которая пока не окупилась. А как только ипотеку закроете, она тебя вышвырнет, как старый диван на помойку. Уж поверь материнскому сердцу, я людей насквозь вижу.
Елизавета Сергеевна говорила это не громко, нет. Она шептала, почти шипела, размешивая сахар в чашке с таким звоном, будто пыталась пробить дно. Но Надя этого не слышала. Она в тот момент бежала по лестнице вниз, в аптеку, потому что у любимой свекрови «внезапно» разболелась голова, а нужных таблеток в доме, как назло, не оказалось.
— Наденька, ты какая-то дерганая, — заметила свекровь, когда Надя вернулась, запыхавшись, с пачкой обезболивающего. — У тебя руки дрожат. Может, тебе самой валерьяночки выпить? Или чего покрепче?
Елизавета Сергеевна сидела на кухне по-хозяйски. Её пальцы, унизанные крупными кольцами, барабанили по столу. На столе лежал синий блокнот.
У Нади перехватило дыхание. Это был старый ежедневник. Она сто лет в него не заглядывала, он просто валялся в ящике с квитанциями. Почему он здесь?
— Я тут салфетку искала, полезла в ящик... — перехватила её взгляд свекровь, невинно хлопая накрашенными ресницами. — И он выпал. Раскрылся прямо. Знаешь, я чужие письма не читаю, воспитание не то, но тут... Текст такой крупный.
Надя нахмурилась. Какой текст? Она там только списки продуктов писала да расписание врачей года два назад.
— Не берите в голову, Елизавета Сергеевна, — устало отмахнулась Надя, убирая блокнот обратно, даже не раскрыв. Сил выяснять отношения не было. — Давайте чай пить. Миша скоро придет.
Но Миша в тот вечер пришел поздно. Он был мрачнее тучи, на жену даже не взглянул. Прошел в спальню, бросил телефон на кровать и заперся в ванной. Надя хотела спросить, что случилось, но её саму шатало от усталости. «Ладно, — подумала она, натягивая одеяло до подбородка. — Утро вечера мудренее. Поговорим завтра».
Наивная.
Завтра для их брака уже не наступило.
Утром Надя проснулась в пустой квартире. Это было странно — обычно Миша по выходным любил поспать до обеда. На кухне было чисто, слишком чисто. Исчезла его любимая кружка с дурацкой надписью «Босс», пропала кофеварка, которую он считал своей личной собственностью. В прихожей не было его курток и ботинок.
Сердце ухнуло куда-то в желудок. Она схватила телефон.
«Абонент временно недоступен».
Мессенджеры. Аватарка мужа исчезла, вместо неё — серая заглушка. Сообщения не отправляются. Черный список.
— Что за детский сад? — прошептала Надя в пустоту коридора.
Звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Она метнулась открывать, уверенная, что это Миша, что он просто потерял ключи, что это какая-то дурацкая шутка...
На пороге стоял курьер. Молча протянул плотный конверт, сунул планшет для подписи и исчез.
В конверте лежало исковое заявление. О расторжении брака.
Первая реакция — паника. Животный ужас. Как же так? Ведь всё было... ну, нормально же было? Жили как все. Ругались, мирились. Планировали отпуск в Турции.
Она пыталась звонить Елизавете Сергеевне. Гудки шли, но трубку никто не брал. Потом короткие гудки — сбросили. И тоже блок.
Неделю Надя жила как в тумане. Она механически ходила на работу, механически отвечала коллегам. Ей казалось, что жизнь рухнула. Она писала Мише письма на электронную почту, умоляла объяснить, в чем дело, клялась, что ни в чем не виновата, хотя даже не понимала, в чем её обвиняют.
Ответа не было.
А потом... потом наступила тишина.
Где-то на десятый день Надя проснулась в субботу. Солнце било в окно, пылинки танцевали в лучах света. Она лежала и слушала квартиру.
Тихо.
Никто не бубнит телевизором в соседней комнате. Никто не гремит посудой, требуя завтрак, потому что «я мужчина, я не могу на бутербродах». Никто не спрашивает ехидно: «А ты опять не погладила мою голубую рубашку? Мама говорила, что за вещами следить надо».
Надя встала, потянулась. Сварила себе кофе — крепкий, как она любит, а не ту молочную бурду, которую предпочитал Миша. И вдруг поняла страшную вещь. Ей... хорошо.
Ей не нужно бежать в магазин за пельменями, потому что мужу лень ждать ужин. Ей не нужно выслушивать по вечерам часовые монологи о том, какой начальник дурак и как Мишу не ценят. Ей не нужно напрягаться каждый раз, когда звонит телефон, ожидая очередной инспекции от свекрови.
Этот месяц стал для Нади откровением. Оказалось, что её «хроническая» экзема на руках, которую она лечила годами, прошла сама собой за две недели. Оказалось, что денег, которые она раньше едва растягивала до зарплаты, теперь хватает с лихвой, и даже остается, потому что никто не тратит их на внезапные «хотелки» вроде новых чехлов для сидений или гаджетов.
Надя посмотрела на себя в зеркало. Исчезла скорбная складка между бровей. Глаза перестали быть потухшими.
— Так вот ты какая, Надя, — сказала она своему отражению. — А я уж думала, мы с тобой попрощались.
Она перестала писать Мише. Перестала звонить. Она наняла адвоката, передала ему документы и сказала: «Пусть делят всё по закону. Мне чужого не надо, но и своё не отдам».
Тем временем в квартире Елизаветы Сергеевны разыгрывалась совсем другая драма. Миша сидел на диване матери, глядя в телевизор невидящим взглядом.
Первую неделю он упивался своей ролью жертвы. Мама подливала масла в огонь мастерски.
— Бедный мой мальчик, — причитала она, подкладывая ему пирожки. — Как же она тебя окрутила! Змея подколодная. Хорошо, что я тот дневник нашла. А то так бы и жил, не зная, что она тебя ни в грош не ставит.
Тот самый синий блокнот лежал теперь у Миши на тумбочке. Он перечитывал эти строки сотню раз. Почерк был Надин — немного угловатый, с завитушками на «д». Но слова... Слова были чужие.
«Сил моих больше нет терпеть этого нытика. Живу с ним только ради квартиры. Как только выплатим ипотеку — развод. Он же совершенно бесхребетный, маменькин сынок. Даже в постели никакой. Смотрю на него и тошно становится...»
Каждая фраза била по самолюбию, как хлыст. Миша злился и слушал маму.
Но прошел месяц. Пирожки приелись. Мамина забота начала душить. Елизавета Сергеевна, чувствуя, что сын теперь всецело в её власти, расслабилась. Она стала позволять себе командирский тон, начала критиковать его привычки.
— Ты опять носки разбросал? Весь в отца, такой же неряха!
— Куда ты столько сахара сыплешь? Диабет заработаешь, кто за тобой ухаживать будет? Не Надька же твоя бывшая!
В один из вечеров они сидели за ужином. Миша ковырял вилкой котлету.
— Мам, я вот думаю... А может, поговорить с ней надо было? — вдруг сказал он. — Ну, вдруг это... ошибка какая-то?
Елизавета Сергеевна замерла. Её глаза сузились.
— Какая ошибка, Миша? Ты почерк видел? Видел. Слова читал?
— Читал. Но... Надя, она же никогда так не выражалась. «Бесхребетный»... Она обычно говорила «мягкий». Или «добрый».
— Ой, да в лицо одно говорят, а за спиной — другое! — всплеснула руками мать. — Все бабы такие. Хитрые. Это называется... как его... социальная мимикрия! Она тебя использовала как ресурсную базу. Понимаешь? Ты для неё — отработанный материал.
Миша вздрогнул. Вилка звякнула о тарелку.
В голове что-то щелкнуло.
— Как ты сказала? — медленно переспросил он.
— Что?
— «Отработанный материал». И «ресурсная база».
— Ну да. А что такого? Сейчас все психологи так говорят.
Миша встал из-за стола, опрокинув стул. Он бросился в комнату, схватил синий блокнот. Лихорадочно пролистал страницы.
Вот. Запись от 15 мая.
«Он для меня просто ресурсная база. Выжму всё, что можно, и выброшу, как отработанный материал».
Надя никогда не читала психологических блогов. Она читала женские романы и детективы. А вот мама... Мама обожала смотреть всяких «гуру отношений», которые сыпали именно такими терминами.
Он поднес блокнот к глазам. Присмотрелся к букве «т». У Нади перекладина всегда была прямой. А здесь — чуть вогнутая, как улыбка. Точно так же, как в маминых открытках на дни рождения.
А ещё бумага. Он пощупал страницу. Она была чуть плотнее, чем остальные. Вклеена. Аккуратно, почти незаметно, но если приглядеться к корешку...
Миша смотрел на мать и чувствовал, как внутри разверзается черная дыра. Он месяц жил в аду. Он месяц ненавидел жену. Он подал на развод. Из-за фальшивки. Из-за ревности старой женщины.
И самое страшное — он поверил. Сразу, без оглядки.
Он выбежал из квартиры, даже не хлопнув дверью. Просто не было сил.
День суда выдался дождливым. Небо было цвета мокрого асфальта, под стать настроению большинства людей в здании суда. Но не Нади.
Надя пришла в новом бежевом пальто, с аккуратной укладкой. Она выглядела спокойной. Не торжествующей, не сломленной. Просто спокойной.
Миша ждал её у входа в зал заседаний. Он выглядел ужасно: осунувшийся, небритый, глаза красные. В руках он сжимал огромный букет роз, с которого капала вода.
Увидев жену, он бросился к ней.
— Надя! Надюша... Прости меня. Я идиот. Я кретин.
Он пытался схватить её за руки, совал цветы. Люди вокруг оборачивались, охранник на входе напрягся.
— Я всё узнал, Надя! — захлебывался словами Миша. — Это мама. Это она подделала дневник. Я не знал, клянусь! Я думал... Я просто с ума сходил от боли. Я заберу заявление! Прямо сейчас! Поехали домой, а? Я замок сменю, я маму на порог не пущу больше!
Надя смотрела на него, и ей было странно. Ещё месяц назад она бы, наверное, расплакалась от облегчения. Бросилась бы ему на шею. Стала бы жалеть его, бедненького, обманутого.
А сейчас она смотрела на эти дрожащие губы, на этот умоляющий взгляд, и чувствовала... ничего.
Как будто перед ней стоял не муж, с которым она прожила пять лет, а случайный попутчик в метро, наступивший ей на ногу.
— Миша, встань ровно, — тихо сказала она. — Не позорься.
— Надя, ты не понимаешь? Я люблю тебя! Это всё ошибка!
— Ошибка, — согласилась она. — Но не та, о которой ты думаешь. Ошибка была в том, что ты поверил.
— Но там был твой почерк!
— Ты прожил со мной пять лет, — Надя говорила ровно, без крика, и от этого её слова звучали еще страшнее. — Ты спал со мной в одной постели. Ел мою еду. И тебе хватило одной бумажки, чтобы поверить, что я чудовище? Ты даже не спросил меня. Ты просто вычеркнул меня из жизни. Заблокировал, как спам-бота.
— Я был в шоке! Я был ранен!
— Нет, Миша. Ты не был ранен. Ты просто ждал повода. Где-то в глубине души ты всегда маму слушал больше, чем своё сердце. Ты поверил, потому что тебе было удобно стать жертвой. Тебе нравится, когда тебя жалеют.
— Я исправлюсь! Я докажу!
— Не надо, — она мягко отодвинула букет рукой. — Знаешь, я благодарна твоей маме. Правда. Если бы не этот её спектакль, мы бы ещё лет десять тянули эту лямку. А этот месяц... Миша, это был лучший месяц в моей жизни за последние годы. Я выдохнула. Я поняла, что без тебя мне легче.
Миша застыл с открытым ртом. Розы начали медленно выскальзывать из ослабевших пальцев.
— Легче? — прошептал он.
— Да. Спокойнее. Я не хочу обратно в тот хаос. Я не хочу бояться твоей мамы. Я не хочу оправдываться за то, чего не делала. Доверие — это как зеркало. Ты его разбил. Склеить можно, но я не хочу смотреться в трещины и резать об них лицо.
Развод оформили быстро. Имущественных споров, по сути, не вышло. Надя предложила жесткий, но справедливый вариант. Квартира остается ей — всё-таки первый взнос был от продажи бабушкиной дачи, да и платила в основном она. Мише отходила машина (за которую ещё платить кредит два года) и гараж, забитый его «очень нужным» хламом.
Миша подписал всё, не глядя. Он был в прострации. Он всё ещё не верил, что это конец.
А потом был финал.
Через два дня после суда в дверь Нади позвонили.
На пороге стояла Елизавета Сергеевна. Но не та властная, ядовитая дама, что месяц назад. Сейчас это была испуганная пожилая женщина. В руках она держала торт.
— Наденька, — начала она елейным голосом, пытаясь протиснуться в прихожую. — Ну что же вы, глупые, наделали? Мишенька плачет, места себе не находит. Ну, погорячилась я, старая дура, бес попутал. Ну, с кем не бывает? Ради семьи же старалась! Давай забудем, а? Миша тебя любит, он без тебя пропадет.
Надя стояла в дверном проеме, не давая пройти. Она смотрела на бывшую свекровь и пыталась найти в себе хоть каплю злости. Или ненависти.
— Елизавета Сергеевна, — перебила она поток красноречия. — Вы не поняли. Я не обижаюсь.
— Вот и умница! Вот и славно! — обрадовалась свекровь, делая шаг вперед. — Давай чайку попьем, я сейчас Мише позвоню...
— Я не обижаюсь, потому что на посторонних людей не обижаются.
Улыбка сползла с лица Елизаветы Сергеевны, как штукатурка.
— Да ты... Да ты знаешь, что он без тебя сопьется?! Он же неприспособленный! Ты его бросаешь на произвол судьбы!
— Я возвращаю его законному владельцу, — усмехнулась Надя. — Вам. Вы же хотели, чтобы он был только ваш? Получайте. Полный комплект: сын, его нытье, его грязные носки и его разбитое сердце. Наслаждайтесь. Это всё — результат вашего труда.
— Ты пожалеешь! — взвизгнула свекровь, понимая, что проиграла. — Кому ты нужна будешь, разведенка в тридцать пять?!
— Себе, — просто ответила Надя. — Я нужна себе.
И захлопнула дверь.
А Миша?
Миша сидел в тесной кухне матери, глядя, как она швыряет коробку с тортом на стол. Торт смялся, крем вылез наружу безобразной кляксой.
— Стерва! — шипела мать. — Видел бы ты её лицо! Царица! Ну ничего, сынок, найдем мы тебе другую. Лучше! Моложе! Послушную!
Миша смотрел на мать. Видел эти злые, колючие глаза. Видел жадно сжатые губы.
Он вспомнил Надю. Тёплую, уютную Надю, которая встречала его с работы. Которая смеялась над его глупыми шутками. Которая терпела всё это годами.
Он вспомнил её спокойный, равнодушный взгляд в суде. Взгляд человека, который освободился из тюрьмы.
— Не найдем, — глухо сказал он, наливая себе в стакан из бутылки. — Не найдем, мам. Потому что нормальная со мной не уживется. А ненормальная...
Он посмотрел на мать и горько усмехнулся.
— А ненормальная у меня уже есть. Ты.
Впереди у него была долгая жизнь. В одной квартире с мамой. С её советами, её контролем и её бесконечной, удушающей «любовью».
Он сделал глоток. Содержимое обожгло горло, но холод внутри не исчез. Он понял, что это навсегда.
Бумеранг вернулся. И ударил больно. Прямо в центр его пустой, никому не нужной жизни.