Как весна прорастает сквозь бетон отчаяния
После визита Зуши прошла неделя, и Марья окончательно измучилась. Она прокрутила в голове с десяток сценариев примирения с Романовым и Огневым – от эпической драмы с пафосными речами до деловой встречи с графиками, но ни на одном так и не поставила галочку «одобрено».
Не бывать этому! – боевой клич, манифест и личная конституция Марьи
В конце концов её накрыла волна здорового, праведного гнева: какого чёрта я должна перед ними пресмыкаться? Они там живут в полном счастье, а я тут припрусь извинениями – вся такая сложная, с внутренним раздраем, и буду что-то мямлить о недоразумениях? А оно им надо?! Они уже и думать забыли, кто такая Марья Корнеева! А тут чудо-юдо в перьях явится налаживать мосты… И создаст неловкую, душную ситуацию, нарушит порядок вещей, вторгнется в их личные пространства. Не бывать этому!
Если кому надо, пусть даст знать. А она ни перед кем ползать на брюхе не собирается, тем более, без вины виноватая. С чего она должна оправдываться, словно совершила госизмену? Она всего лишь поверила Антонию. Его доводы были железобетонными! А те двое, прекрасно осведомлённые о каждом её шаге и даже мысли, даже не попытались прорваться сквозь её обиду с криком «Подожди, мы всё объясним!»
Понятно, что в интересах Зуши было установить мир между тремя столпами. Но небесный иерарх явно чего-то не договорил. Сказал полуправду. Ровно столько, чтобы задержать её на земном плане во что бы то ни стало. И своего, молодчага, добился.
Время замерло, как мёд в янтарном кубке. Ничего не происходило. И Марья успокоилась. Пока однажды Аксинья не явилась квадратиком розового картона, украшенным царским вензелем, голубками, розами и витиеватым текстом «Приглашение на свадьбу Павла Апостолова и Натальи Фолиной».
Марья не сразу даже врубилась, о ком речь.
Мозг щёлкнул. А, та самая! Из-за которой сыр-бор.
Ух ты! Романов предоставил для торжества свой знаменитый туркомплекс «Погодка», что обещало событию вселенский масштаб.
Марья злорадно ухмыльнулась. Отлично. Идеальный день, чтобы сделать ноги из Москвы. И она тут же наметила вылазку – давно собиралась навестить общину со славным названием Росы под Ярославлем. Там жили люди с васильковыми глазами, льняными волосами и с невероятно чистыми, без единого пятнышка душами. Все как один – прирождённые духовидцы, истовые богомольцы. В прошлом воплощении в качестве староверов прошли дыбу и сожжение живьём, что, видимо, и дало такой феноменальный иммунитет к мирской суете.
Она давно познакомилась с ними на каком-то фестивале, приняла их приглашение, но метнуться туда было всё недосуг. И вот теперь ей до сердечной истомы захотелось посетить ярославский оазис духовной чистоты и погостить в местах, в которых самым сложным решением было – какой травяной сбор заварить на вечернее чаепитие.
Медвежий почётный караул
Сказано – сделано. В то самое свадебное утро она, не предупредив никого, тэпнулась в Росы прямиком на опушку леса. И замерла. Перед ней лежала не деревня, а идиллия, сошедшая с обложки старого лубка: пряничные домики, буйные сады, цветники, и всё это в роскошной оправе свежей весенней листвы.
Пели петухи. Им вежливо, по-соседски, отвечали собаки. На подворьях подавали первые голоса дойные бурёнки. Здесь время законсервировалось в банку самой сладкой, нетронутой древности.
Марья огляделась и поняла, что её уже встретили. Да, на околице её поджидали два огромных, пышущих здоровьем медведя. С виду – грозные стражи, а в душе – полные детского восторга от происходящего.
Они восседали по обе стороны тропы, как живые геральдические щитодержатели. Государыня ласково с ними поздоровалась, объяснила свои мирные намерения и предложила составить ей компанию.
Мишки, важно кивнув, с достоинством развернулись и заковыляли позади, время от времени забегая вперёд и зыркая по сторонам, распираемые гордостью: «Вы только посмотрите, кого мы ведём!». Они топали, словно почётная гвардия в меховых мундирах, готовая в любой момент превратиться в непробиваемый живой барьер. Хотя надобности в охране не было никакой. Разве что от переизбытка гостеприимства.
Святая футуристическая Русь: мёд и малина
«Ну что ж, – подумала Марья, проглотив комок не то волнения, не то смеха. – Приём начался. И, кажется, он будет куда интереснее любой вашей, блин, свадьбы с голубками и вензелями».
Росы вытянулись длиннющей улицей километра на четыре, где каждый палисадник был прекраснее предыдущего. А два косолапых увальня оказались ещё тем ходячим бюро лесной разведки и деревенских сплетен. Они буквально заболтали Марью рассказами о жителях, которых называли росичами.
Марья слушала вполуха, вдыхая ароматы весенних садов и первых дымков, которые вились из дворовых печурок.
– Справа, за плетнём, видишь, царицочка, пасеку? Там живёт Данила-пчеловод. Он, между прочим, прошлой осенью мёд диковинный выкачал – черничный да брусничный. Сам ест, соседям раздаёт, а на продажу не несёт. Говорит, пчёлы – существа духовные, товар из их трудов делать негоже. Умник. Хотя мёд… мм-да. Мы его ульи сторожили от… ну просто сторожили, так он нам целый горшок в благодарность отвалил. Не дурак.
Второй топтыгин торопливо перебил, словно боясь, что инфа упрыгает:
– А вон, за окнами с вышитыми занавесками, Матрёна прячется. На прошлой неделе зайца-альбиноса приютила. Говорит, знак это. Теперь кормит его морковным пюре. Весь лес ржёт, а заяц уже разъелся, с места сдвинуться не может. Но душа у неё, у Матрёны, – светлица. Она каждому зверю диагноз по глазам ставит. Мне как-то сказала: «У тебя, Мишутка, в глазах тоска по большой бочке мёда». Угадала, язва!
Первый потапыч, не желая оставаться в стороне, ввернул своё:
– А сейчас мимо дома Гаврилы-кузнеца идём. Мужик он духом крепкий, но… с прошлой весны на гармони играет так заунывно, что у волков в соседнем бору слёзы на глазах выступают. Жена, сказывают, в город ушла – в цивилизацию. А он тут остался с гармошкой. Мы с ним ночами иногда сидим – он играет, мы слушаем. Мёду ему носим. Жалко его.
Второй, оживившись, подхватил:
– Зато вон у молодых, у Лукерьи с Ефимом, опять пополнение! Им уже третьего медвежонка подкинули – совсем крошку, под сосной оставили. Они его Бумбарашем зовут. Растёт, балбес, на одной лапе ходить научился и уже за белками гоняется. Лукерья ему свитерок из овечьей шерсти связала – в горошек. Смешно, но забота.
Первый, осторожно тронув Марью лапой за плечо, спросил:
– Ты, государыня, не заскучала?
– Вот ещё! Я такие живые, лубочные, к тому же мохнатые картинки обожаю! – рассмеялась она.
Так они и бубнили, раскрывая гостье карту деревни и её тёплую, чуть чудаковатую душу. И Марья поняла: она пришла в настоящий, глубоко человеческий (и медвежий) мир, где святость – не в безупречности, а в этой самой способности качать черничный мёд, жалеть кузнеца и вязать свитера медвежатам.
Здесь чистота пахла мёдом, дымком из труб и слегка – овечьей шерстью.
– Михайлы, вы же эксперты по малине! Али у вас её тут нетути? – подкинула она бурым тему.
– У каждого росича есть, и самых разных сортов! Это святая правда! – хором загорланили медведи. – А мы – высшая судейская инстанция по всем малиновым вопросам. Вон палисадник с синим забором. У Архипа малина – дело жизни. Один сорт он назвал «Утренняя роса» – лёгкий, кисловатый, для пробуждения, говорит. Другой – «Медвяный вечер» – сладкий, чтоб перед сном покой навеять. Мы попробовали, честно, разницы не почуяли. Оба одинаково… малиновые. Но лицо у него такое одухотворённое было – мы не стали разочаровывать. Одобрили. Он так обрадовался, что целую корзину «Медвяного вечера» нам подарил. Мы, конечно, взяли. Из уважения к науке.
Марья задумчиво слушала, вчитываясь в жизни обитателей, как в старую, добрую книгу.
Позади за процессией уже собралась целая толпа росичей, которые шли на почтительном отдалении, стесняясь подойти. А мишки, распалясь от всеобщего внимания, продолжали вещать:
– У Акульки малина дикая, но с характером! Акулина Саввишна говорит: «Пусть силу свою показывает». Ягоды хоть и мельче, а с перчинкой, в них дух леса перешёл. Мы её в номинации «Дикая гордость» отметили.
– А ещё была забава у молодых агрономов из города, – жалостливо вздохнул первый медведь. – Привезли какую-то «био-малину ремонтантную голубого оттенка». Говорят, в ней «нотки голубики, дуба, чернослива и намёк на дорогой шоколад». Мы попробовали… И намёка не нашли. Обычная малина, только посиневшая от собственной значимости. Но у ребят глаза горят – мы им титул «Самая оптимистичная ягода» присудили. Пусть стараются. Вообще всякое бывало в наших дегустациях, – добавил мишка, вспоминая попытку селян скрестить малину с репейником для «устойчивости к медведям».
Второй косолапый, конфиденциально понизив голос до жужжания шмеля, сообщил:
– Марья, наш главный спор идёт про малину старейшины Епифания. Он её молитвами растит, а не удобрениями. И ягода у него действительно… особенная. Съешь горсть – и благодать в душе наступает, как будто в самую глухую полночь в берлоге лежишь и тебя ничего не парит. Мы её в отдельную категорию вывели: «Малина для души». Первое место три года подряд. Но Епифаний награды не берёт. Говорит: «Не мне слава, а земле, что родит, да Богу, что силу даёт». Мы просто тихо у ворот его сидим в знак уважения. Он нам из окошка пирог с той же малиной выставляет. Вот такая у нас внешняя политика.
Без боли нет облегчения
Когда они подходили к самому большому, на парусник похожему дому в центре поселения, оба медведя в унисон, с неподдельным достоинством заключили:
– А вот и дом старосты Порфирия. Марья Ивановна, мы должны сказать тебе о главном сорте малины, выведенным этой семьёй. «Смирение» называется. Как будто специально для тебя… Оцени вкус и вложенный смысл.
Один из медведей протянул лапу между штакетинами забора, сломал веточку с ягодами и торжественно протянул гостье. Как угощение и как инструкцию к дальнейшим действиям.
В этот момент из дома-парусника выбежала гурьба белоголовых ребятишек, похожих друг на друга, как капли росы. Они бросились к косолапым друзьям, но на полпути словно споткнулись.
– Государыня! – ахнул старший, лет десяти мальчик, и помчался обратно в дом, громко крича: “Пап, мам, к нам сама царица пришла!”
... Весь день Марья провела в плотном, сладком окружении росичей. Обошла дворы, наугощалась деревенскими яствами, ознакомилась со множеством судеб, кого-то полечила, кому-то что-то подсказала, подбодрила, утешила, вразумила, и сама до краёв наполнилась светлой радостью общения с народом.
Глубокой ночью, у костра, после печёной картошки с крупной солью, хороводов, частушек под гармошку, протяжных песен под гитару и тягучих, поэтичных разговоров по душам она засобиралась:
– Милые мои, родные. Ваши детушки уже клюют носиками. Медведи так вообще храпака дают. Благодарочка вам за хлеб-соль, за привет и ласку. А мне пора и честь знать. Откланяюсь-ка я.
Все, кто были ближе, обнялись с правительницей мира. И каждый шепнул ей своё, заветное словцо, как заговор на удачу. А староста Порфирий, глядя ей прямо в душу, прозорливо сказал:
– Царицо, ты ведь не просто так к нам нагрянула. От боли убегала. Полегчало хоть чуток?
– Больше, чем чуток.
– Ну так не мне тебе говорить, что без боли нет победы. – Он пристально посмотрел на неё, и в его глазах засветилось многовековое знание. – Ты же не для поражений рождена. А боль… она та самая погонялка, без которой до финиша не добежишь. Жжёт, да вперёд толкает. Будем всеми Росами за тебя молиться, и всё образуется.
Марья всплакнула, поцеловала мудреца в щёку и, крутанувшись, растворилась в ночи.
А дома её ждал… сюрпризище. Или, точнее, два сюрприза в дорогих костюмах, с виноватыми глазами и букетами в руках, заранее заряженные на неловкие паузы, красноречивые взгляды и тот долгожданный момент, когда все три титана, наконец, перестанут быть идиотами.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская