Тихое утро застало Льва Алексеевича за привычным ритуалом: проветриванием и уборкой. Поднявшись, чтобы подмести пол лестницы, ведущей наверх, он заметил две вещи.
На полу стояла тарелка из-под борща, почти полная, с засохшим по краям кисловатым налётом. Рядом — блюдце с остатками бутербродов: откусанные куски хлеба с сыром, брошенные после одного-двух укусов. Картина говорила сама за себя: голод был сиюминутным и поверхностным, удовлетворённым на бегу между сообщениями или видео.
Лев Алексеевич остановился у подножия лестницы, опершись на метлу. Её территория. Её беспорядок. Её выбор — даже в том, чтобы не доесть приготовленную с заботой еду.
Завтрак он приготовил неспешно: сварил яйцо и кашу, нарезал сыр. Сел есть у окна, наблюдая, как просыпается сад. И делал выводы по вчерашнему дню.
Их первый полный совместный день закончился, как и начался — почти без единого настоящего слова. Пара формальных фраз, но Лев Алексеевич не считал это провалом. Это была разведка. Он увидел укрепления не на карте, а вживую. Узнал, что ров глубже, а стены выше, чем казалось.
Только ближе к полудню на лестнице снова послышались шаги. Ева спустилась, на этот раз не неся телефон на вытянутой руке как штандарт, а скорее прижимая его к груди, словно он был источником тепла. Лицо её было не просто бледным — оно было фарфорово-бескровным, с синеватыми, чёткими теньками под глазами, которые выглядели особенно тёмными на этом бледном фоне.
— Деда, можно чашку кофе? — голос её был тихим.
— Конечно, — кивнул Лев Алексеевич, уже направляясь к чайнику. — А поесть?
— Не хочу, — отрезала она, но, к его удивлению, не потащилась сразу обратно наверх. Прошлась по гостиной и остановилась у окна, глядя в сад рассеянным взглядом. Одной рукой она держала чашку, которую он ей подал, другой — непрерывно, с каким-то нервным автоматизмом, скользила большим пальцем по экрану, проверяя что-то.
Он сел в своё кресло, взял вчерашнюю книгу, давая ей пространство. Тишина была неловкой, но не враждебной.
Вдруг Ева, не отрывая глаз от экрана, произнесла:
— Мама бы меня уже сто раз выгнала на улицу «подышать». И телефон бы отобрала. Насовсем. Говорит, что я сама не справляюсь.
Лев Алексеевич отложил книгу. В её словах не было злости, скорее усталое констатирование факта и, возможно, даже скрытый вопрос: «А ты что будешь делать?».
Он прищурился, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
— Ну-ка, иди на улицу! — скомандовал он вдруг, но в голосе его играла явная усмешка.
Ева захохотала.
— А ну быстро, на улицу! И телефон мне сюда! — он даже сделал вид, что встаёт с кресла, протягивая руку. — Буду знакомиться там в этих ваших интернетах. Может, бабушкой какой обзаведусь, глядишь!
— Деда, так это отличная идея, понимаешь? — вырвалось у неё.
— Кто его знает, — пожал он плечами, снова усаживаясь поудобнее. — Твою бабушку не заменить, таких, она одна такая на свете была.
Она опустила глаза на свой телефон, потом снова на него. Синяки под глазами казались чуть менее трагичными.
— Значит, будем искать не любовь, а подругу! Ну, подругу по духу!
Этот неожиданный порыв был подобен солнечному зайчику, внезапно ворвавшемуся в темноватую комнату. Слова про «подругу» сработали как щелчок. Усталость и бледность будто сдулись с лица Евы, уступив место азарту и живому, почти детскому любопытству.
— Стой, не двигайся! — скомандовала она, внезапно прицеливаясь камерой телефона в слегка ошарашенного Льва Алексеевича. — О, тут свет на тебя так падает... Это же идеальный кадр для... Нет, погоди, надень вот ту рубашку! Ту, в клеточку, нарядную!
Она уже порывисто рылась в его скромном гардеробе, вытащила застиранную, но действительно самую нарядную клетчатую рубашку. Её пальцы летали по экрану, она прикидывала ракурсы, искала лучший свет, перемещаясь от окна к креслу.
Лев Алексеевич, покорно надевая рубашку, чувствовал, как в его груди теплеет и расширяется что-то сладкое и лёгкое. Он видел, как её глаза, обычно прикованные к виртуальному миру, теперь с искренним, неподдельным интересом изучают его — живого, реального. Как она смеётся, когда он неуклюже пытается принять «естественную» позу. Этот смех, звонкий и беззаботный, был для него дороже любой музыки.
— Мам, ты не представляешь! — услышал он её возбуждённый голос, когда она, отойдя в сторону, набрала маму. — У нас тут целый фотосет! Деда — модель! Я серьёзно! И... и знаешь, мы ему, кажется, подыщем подругу! Это будет эпично!
Она говорила быстро, захлёбываясь, и Лев Алексеевич, поправляя воротник, лишь качал головой и улыбался. Эта перемена была головокружительной. Всего час назад она была призраком, бледным и отстранённым. А теперь — вот она, вся в движении, вся в жизни, со своими смешными, подростковыми идеями.
Конечно, телефон был всё ещё в центре всего. Но теперь он был не убежищем, а инструментом. Инструментом для творчества, для связи, для шутки, которую она разделяла с ним и мамой.
Когда звонок закончился, и она снова принялась за «съёмки», Лев Алексеевич ловил её довольное, оживлённое лицо в объектив её же телефона и думал, что, возможно, ключик — это не в том, чтобы вырвать её из её мира. А в том, чтобы найти способ войти в этот мир вместе с ней. Пусть даже в роли немножко смешной, но очень счастливой «модели» для её нового увлечения.
Все части рассказа - ссылка