Дедушка Евы. Дорога перемен.

Они добрались до места, когда сумерки уже сгустились в настоящую, деревенскую темноту, прошитую лишь серебристыми нитями света от их фонарей. Село спало. Только в одном окне, в крайнем доме у леса, тускло светилась лампа. Это и был нужный адрес. Постучав в дверь, они услышали за ней осторожные шаги. Дверь открыла невысокая, хрупкая женщина с удивительно ясными глазами — Анна Семёновна. Увидев на пороге незнакомых людей со светящимися фонарями, она не испугалась, а услышав их историю, на её лице расцвела безмерная, детская радость...

Утро началось для Льва Алексеевича непривычно поздно. Вчерашний день, наполненный беготнёй, смехом и щелчками камеры, дал о себе знать приятной, но ощутимой тяжестью в костях. Он полежал ещё минутку. Сверху доносился едва уловимый, быстрый голос Евы — она, судя по всему, уже вовсю общалась с кем-то по телефону, строя планы на день. «Сегодня стрижка, — вспомнил он, и в груди шевельнулся смешанный комок: лёгкая тревога перед переменами и тёплое, почти отеческое умиление. — И продолжение поисков. Господи, да куда же я ввязался»...

Энергия, бьющая из Евы, была стремительной и заразительной. Лев Алексеевич едва поспевал за ходом её мыслей, наблюдая, как она, увлечённая новой «миссией», буквально преображает пространство вокруг себя. — Смотри, смотри, целый альбом готов! — она листала экран перед его носом, демонстрируя серию своих снимков. — И профиль тебе создала! ВКонтакте! Теперь ты в тренде, дед! Он покорно диктовал цифры со своего старенького кнопочного телефона, позволяя ей привязать что-то к чему-то, смутно понимая, что его цифровое «я» сейчас рождается где-то в облаках под её бдительным руководством...

Тихое утро застало Льва Алексеевича за привычным ритуалом: проветриванием и уборкой. Поднявшись, чтобы подмести пол лестницы, ведущей наверх, он заметил две вещи. На полу стояла тарелка из-под борща, почти полная, с засохшим по краям кисловатым налётом. Рядом — блюдце с остатками бутербродов: откусанные куски хлеба с сыром, брошенные после одного-двух укусов. Картина говорила сама за себя: голод был сиюминутным и поверхностным, удовлетворённым на бегу между сообщениями или видео. Лев Алексеевич остановился у подножия лестницы, опершись на метлу...

Новое утро пришло в дом вместе с ясным, почти хрустальным светом. В гостиной пахло свежесваренным кофе, который Лев Алексеевич готовил к завтраку. Маша заказывала такси и уже собиралась в путь. — Ева ещё спит, — тихо сказала она, и в её голосе слышалась усталость. — Я ночью вставала, слышала шум. Она… она, кажется, на чердак полезла, чтобы поймать сеть. Через окно вылезала. Пап, прости, что она такая… Маша не нашла слов, сжав пальцами ручку сумки. — Всё это, этот проклятый смартфон… Я не знаю, что делать...

Тёплая июньская тишина во дворе вдруг ожила, наполнилась голосами и смехом. Лев Алексеевич, обняв дочь за плечи, смотрел на неё, словно пытался за три минуты наглядеться за три года. Морщинки у глаз стали чуть глубже, но взгляд — всё тот же, ясный и любимый. — Заходи, заходи, Машенька! Я и пирог испёк, твой любимый, с вишней, — говорил он, ведя её к крыльцу, но сам не мог оторвать от неё глаз. А в это время Ева, пятнадцатилетняя внучка, приняв героическую позу с вытянутыми вверх руками у калитки,...