Галка смотрела, как за окном серый январь умывает город ледяным дождем. Снег превращался в грязную кашу, хлюпающую под колесами редких машин. В квартире пахло перегаром, заветренным сыром и тяжелым, приторным ароматом духов Юльки — «Баккара», которую та лила на себя ведрами.
— Тема, вставай. Заливайся кофе и иди выбрасывай мусор. Там три пакета бутылок, соседи подумают, что здесь притон, — Галка пнула ногой валяющуюся на полу подушку.
Артём замычал, натягивая одеяло на голову. Из-под края высунулась его волосатая рука, нащупала телефон на тумбочке.
— Гал, ну имей совесть... Шесть утра. Праздник еще идет.
— Праздник кончился в три ночи, когда твои друзья начали петь Лепса в караоке, — Галка прошла на кухню.
Её мутило не от алкоголя — она почти не пила, следила за гостями и подачей горячего. Мутило от липкого ощущения, что вчера что-то пошло не так. Юлька, «лучшая подруга» со времен института, вчера была подозрительно тихой. Обычно она — центр любого скандала, а тут весь вечер просидела в углу дивана, потягивая просекко и постреливая глазами в сторону Артёма.
Галка открыла посудомойку, начала методично загружать жирные тарелки. Эта двушка в ипотечном «человейнике» на окраине стоила ей десяти лет пахоты в логистике. Артём, «творческая личность» с вечными стартапами, за ипотеку не платил. «Я создаю наш уют и атмосферу», — говорил он, когда Галка в очередной раз гасила ежемесячный платеж со своих бонусов.
Она потянулась за Юлькиным бокалом — тот стоял на отдельной полке, с отчетливым следом ярко-красной помады. И тут взгляд Галки упал под кухонный уголок. Там, в узкой щели между деревом и плинтусом, что-то блеснуло.
Галка опустилась на колени, пачкая домашние лосины в чем-то липком. Вытащила.
На ладони лежал золотой «пусет» — маленькая сережка-гвоздик с мутным камушком. Галка знала эту сережку. Она сама выбирала её Юльке на тридцатилетие. У Юльки была дурная привычка: когда она нервничала или... увлекалась, она теребила мочку уха, и замок часто расстегивался.
— Тема! — позвала Галка. Голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.
Муж явился на кухню в одних боксерах, почесывая заросшее брюхо.
— Чего ты орешь? Дай минералки.
— Юля вчера заходила на кухню, когда я в час ночи ходила за льдом к соседям?
Артём замер с открытым холодильником. Спина его напряглась.
— Ну... заходила. Воды попить. Или вилку уронила, не помню. Гал, ты чего начинаешь? Ты её ревнуешь, что ли, к этой швабре? Она же как палка, не в моем вкусе.
Галка молча смотрела на сережку. Мысли крутились быстро, как цифры в накладной. В час ночи она вышла на пять минут. Когда вернулась, Артём и Юля сидели в разных концах гостиной. Юля тогда поправляла прическу, а Артём очень внимательно изучал этикетку на бутылке.
Галка развернулась и пошла в спальню. Их общая кровать была аккуратно заправлена покрывалом — она сама застилала её перед приходом гостей, чтобы никто не смел туда садиться.
Она рывком откинула тяжелый жаккард.
На светлой простыне, прямо посередине, красовалось крошечное пятнышко той самой ярко-красной помады «Russian Red». И длинный, паленого оттенка волос. Юлька как раз перед праздниками «обновила блонд».
— Ты даже постель перестелить не догадался, творец, — прошептала Галка.
Она почувствовала, как по затылку пополз холод. Не обида. Не боль. А какое-то ледяное, расчетливое бешенство. Эта квартира, эти шторы, этот матрас — всё было куплено на её нервные срывы, на её дежурства по выходным, на её «Галина Сергеевна, отчет нужен вчера». И на этом матрасе, в её доме, пока она бегала за льдом для их коктейлей...
Галка взяла свой телефон. Открыла приложение «Умный дом». У них стояла камера в коридоре — Артём сам настоял, «ради безопасности». Он думал, что Галка не умеет пользоваться архивом, потому что всегда просила его «настроить эту хрень».
Она отмотала запись на 01:05.
Вот она выходит из квартиры. Через минуту дверь в спальню открывается. Юлька заходит первой, закидывая руки Артёму на шею. Он подхватывает её, прижимает к косяку, и они вваливаются внутрь. Дверь закрывается.
Галка смотрела на экран, и в этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял курьер в желтой куртке.
— Доставка цветов для Артема. Анонимно просили передать.
Галка приняла огромный букет белых роз — Юлькиных любимых. Внутри была открытка, написанная знакомым корявым почерком: «Это было лучшее начало года. Пора ей всё рассказать. Жду тебя вечером там же».
Галка закрыла дверь и посмотрела на Артёма, который стоял в коридоре, бледный как полотно.
— Это... это ошибка, Гал. Это розы для тебя! Просто открытку перепутали в магазине, — залепетал он.
— Для меня? Ты ненавидишь белые розы, Артём. Ты всегда говорил, что они пахнут покойниками.
Галка медленно подошла к нему, держа букет как дубинку.
— Значит, пора мне всё рассказать? — она сунула ему в лицо открытку. — Хорошо. Рассказывай. Прямо сейчас. Начиная с того, как давно ты решил, что моя квартира — это ваш бесплатный отель.
Артём вдруг перестал лебезить. Лицо его исказилось, стало наглым, каким бывает у мелких лавочников, которых поймали на обвесе.
— Да, сплю! И что ты мне сделаешь? Выставишь? По закону это совместно нажитое имущество. Половина — моя. Я тут прописан. Так что захлопнись, Галка, и иди вари борщ. Мы с Юлей решили, что ты нам выплатишь долю, и мы съедем. Сама виновата — ты же сухарь, с тобой поговорить не о чем, кроме своих отгрузок.
Галка почувствовала, как в кармане вибрирует телефон. Это было сообщение от банка. «Уважаемая Галина Сергеевна, ваш запрос на полное досрочное погашение ипотеки принят. Обременение будет снято в течение 3 рабочих дней».
Она посмотрела на мужа и почти улыбнулась.
— Половина, говоришь? Ну-ну.