— Серёж, мне плохо, приезжай скорее!
Ирина замерла с тарелкой в руках. На плите шкворчала картошка, салат был уже нарезан, бутылка вина откупорена. Сергей стоял посреди кухни с телефоном у уха, и она видела, как меняется его лицо — от испуга к усталой обречённости.
— Мам, что случилось? Сердце? Давление?
— Коза не доится второй день, наверное, мастит. И дрова кончаются. А Васька-сосед опять забор подпёр своими досками.
Сергей потёр переносицу. Ирина поставила тарелку на стол громче, чем собиралась.
— Мам, сейчас девять вечера. Завтра приеду.
— Завтра поздно будет! Коза сдохнет! Ты что, матери родной не поможешь?
Он уже снимал с вешалки куртку. Ирина выключила плиту, накрыла сковородку крышкой. Ужин в очередной раз отменялся.
***
Анне Петровне Соколовой было семьдесят пять. Жила она в деревне Малые Борки, в сорока километрах от города, в доме с печным отоплением. Держала двух коз — Марту и Зорьку, десяток кур и огород в двадцать соток.
Сергей с Ириной жили в городе, в двухкомнатной квартире. Он работал инженером на заводе, она — бухгалтером в строительной фирме. Денег хватало на нормальную жизнь, даже откладывали на отпуск. Вернее, пытались откладывать.
Последние три года их жизнь подчинялась звонкам из деревни. То крыша потекла — срочно нужен шифер и руки. То козы заболели — везите лекарства. То дрова кончились посреди зимы — бросайте всё и езжайте пилить.
Анна Петровна в город переезжать отказывалась наотрез.
— Пом ру тут, где всю жизнь прожила. А козы мои кто в квартире держать будет? И куры? Это ж хозяйство, это еда натуральная!
То, что молоко они не пили, а яйца проще купить в магазине, её не убеждало. Хозяйство было не способом прокормиться, а смыслом существования. Без него Анна Петровна себя не мыслила.
Сергей был единственным сыном. Отец у мер десять лет назад, больше помочь некому. И он ездил. Каждые выходные, иногда после работы. Пилил, строил, чинил, копал.
Ирина сначала ездила с ним. Помогала с огородом, училась доить коз. Но последний год всё чаще оставалась дома. Усталость накапливалась, как снежный ком.
***
В тот вечер Сергей вернулся за полночь. Ирина не спала, лежала в темноте и смотрела в потолок.
— Как коза? — спросила она.
— Нормально. Просто вымя затвердело, помассировал, сдоил. Дрова наколол на неделю.
— И через неделю опять?
— Ирин, ну что я могу сделать? Она же одна там.
— По своему выбору одна.
Сергей сел на край кровати, стянул носки.
— Она моя мать.
— А я твоя жена. Когда мы последний раз куда-то ходили вдвоём? В кино? В кафе? Да просто гуляли?
— Давай не сейчас.
Но Ирина села в постели, включила ночник.
— Именно сейчас. Я посчитала — за последний год мы потратили на деревню больше ста тысяч. Корм для коз, лекарства, дрова, ремонт крыши, новый насос в колодец. Это наш отпуск на море, между прочим.
— Ты предлагаешь бросить её?
— Я предлагаю подумать о нас. Мне тридцать пять, тебе тридцать восемь. Мы живём как обслуга при чужом хозяйстве.
Сергей лёг, отвернулся к стене.
— Она не вечная. Потерпи ещё немного.
Ирина выключила свет. В темноте слова звучали жёстче:
— А если ещё десять лет? Пятнадцать? Мы так и будем ждать, когда начнётся наша жизнь?
Ответа не было.
***
В субботу поехали вместе — Анна Петровна требовала помощи с огородом. Копать картошку, убирать капусту, закладывать в погреб.
Работали молча. Анна Петровна командовала: это не так, то не туда, руки не оттуда растут. К обеду Ирина взмокла, спина ныла, на ладонях набухали мозоли.
За обедом свекровь начала привычную песню:
— Вот раньше люди работать умели. А нынешние — неженки. Полдня покопались и уже устали. Я в ваши годы...
— В наши годы вы жили здесь постоянно, а не мотались после работы за сорок километров, — не выдержала Ирина.
Анна Петровна поджала губы:
— Неблагодарные вы. Я вам молоко, яйца, овощи свежие. А вы нос воротите.
— Мам, мы же не просим...
— Вот именно, что не просите! Приедете раз в месяц, как чужие. А я тут одна надрываюсь!
Ирина встала из-за стола:
— Никто вас не заставляет надрываться. Продайте коз, оставьте пару грядок для себя. Или переезжайте к нам поближе.
— Чтобы вы меня в дом престарелых сдали?
— Мам!
— Что мам? Знаю я вас, городских. Родителей за людей не считаете.
Ирина вышла во двор. Достала телефон, открыла банковское приложение. Прокрутила историю трат. Корм для коз — 3500. Дрова — 15000. Шифер — 8000. Лекарства для скотины — 2000. И так каждый месяц.
Сергей вышел следом:
— Зачем ты её завела?
— Я? Серёж, открой глаза! Мы спонсируем её блажь! Эти козы едят больше, чем дают молока. Огород требует сил и денег больше, чем стоят все эти овощи в магазине.
— Но для неё это важно.
— А для меня важна наша семья. Которая разваливается, если ты не заметил.
***
Ночью позвонили в два часа. Ирина сквозь сон услышала, как Сергей вскакивает, одевается, роняет ключи.
— Что случилось?
— Маме плохо. Скорая едет, но я раньше доеду.
Поехали вместе. Гнали по пустой трассе, молчали. Ирина думала: вот сейчас случится то, чего все боялись и чего втайне ждали. Конец мучениям. И тут же ненавидела себя за эти мысли.
Анна Петровна лежала на кровати, серая, маленькая. Врач скорой мерил давление:
— Гипертонический криз. Хорошо, что вовремя вызвали. Но в её возрасте, при таком давлении, одной жить опасно.
— Никуда я не поеду, — прошептала Анна Петровна.
— Мам, ну нельзя же так.
— Серёженька, я тут родилась. Тут твой отец по хо ронен. Как я всё брошу?
И вдруг заплакала. Ирина за три года ни разу не видела её слёз.
— Боюсь я. В городе вашем чужая буду. Обуза. А тут я хоть при деле. Козы, куры... Нужна кому-то.
Сергей сел на край кровати, взял её руку:
— Мам, ты нам нужна. Не козы твои, не молоко. Ты.
— Врёшь. Ирка на меня смотреть не может.
Ирина подошла, села с другой стороны:
— Анна Петровна, я не на вас злюсь. Я злюсь, что мы все загнали себя в эту ловушку. Вы надрываетесь с хозяйством, мы разрываемся между работой и деревней. И все несчастны.
Свекровь молчала. Потом сказала тихо:
— А что мне ещё остаётся? Сидеть и ждать сме рти?
***
Утром, когда криз миновал, сели за стол втроём. Сергей говорил спокойно, но твёрдо:
— Мам, так больше нельзя. Либо мы сокращаем хозяйство до минимума, либо ищем дом поближе к городу. В Семёновке, например. Там и автобус ходит, и магазин рядом.
— Коз моих продать хочешь?
— Одну оставим. Марту. Она спокойнее. И кур штук пять, не больше. Огород — десять соток, только самое необходимое.
Анна Петровна смотрела в окно. За стеклом светало, кричал петух.
— А дом?
— Дом остаётся. Будем приезжать, помогать. Но по графику. Раз в две недели. И не больше одного дня.
— Жестоко вы.
— Нет, — сказала Ирина. — Жестоко — это загонять всех в могилу ради коз и огорода. Мы хотим жить, Анна Петровна. И хотим, чтобы вы жили, а не выживали.
Свекровь кивнула. Один раз, едва заметно.
Через неделю Зорьку продали соседям. Половину кур тоже. Огород перекопали только наполовину — под картошку и немного зелени.
Сергей установил матери кнопку экстренного вызова, договорился с соседкой Валей — та обещала заглядывать каждый день.
***
Прошло четыре месяца. Февраль выдался снежным, но не лютым. Ирина стояла у окна с чашкой кофе, смотрела на падающий снег.
— Мам звонила, — сказал Сергей, выходя из спальни. — Марта окотилась. Двух козлят принесла.
— Поедем на выходных?
— Если хочешь.
Странно было — эта лёгкость в голосе. Раньше любое упоминание о матери превращалось в напряжённое молчание или спор. Теперь — просто новость про козу.
Анна Петровна действительно изменилась. Звонила раз в неделю, коротко. Спрашивала о здоровье, рассказывала про хозяйство. Никаких советов, упрёков, намёков. Когда Ирина в прошлом месяце простудилась, просто спросила, нужны ли лекарства. Не приехала без спроса с банками и горчичниками.
Ирина допила свой эспрессо:
— Думаешь, получится? Ну, в Сочи летом?
— Не знаю. Но надеюсь, что да.
За окном снег прекратился. Выглянуло солнце.
Рекомендуем к прочтению: