Они добрались до места, когда сумерки уже сгустились в настоящую, деревенскую темноту, прошитую лишь серебристыми нитями света от их фонарей. Село спало. Только в одном окне, в крайнем доме у леса, тускло светилась лампа. Это и был нужный адрес.
Постучав в дверь, они услышали за ней осторожные шаги. Дверь открыла невысокая, хрупкая женщина с удивительно ясными глазами — Анна Семёновна. Увидев на пороге незнакомых людей со светящимися фонарями, она не испугалась, а услышав их историю, на её лице расцвела безмерная, детская радость.
— Святые вы мои! — воскликнула она, тут же втягивая их в тёплую, пахнущую хлебом и сушёной мятой комнату. — Теперь я хоть смогу сказать моим-то, что жива-здорова! Уже думала, как бы весточку подать!
История оказалась до смешного простой и грустной. Любимая собака Барбос, резвясь, смахнула со стола старый кнопочный телефон. Анна Семёновна, подняв его, в спешке вставила сим-карту не той стороной. Чип не читался, а своих сил или знаний, чтобы разобраться, у неё не было. А номера родственников были вбиты в телефон, поэтому и с чужого позвонить не могла.
Ева, не теряя ни секунды, устроилась за столом при свете лампы. Через минуту она извлекла крошечную сим-карту, аккуратно вставила её как надо, и экран телефона ожил. Первым же звонком стал вызов Максиму. Голос внука в трубке, сначала напряжённый, а потом радостный от облегчения, стал лучшей наградой.
Они сидели за столом, пили крепкий чай с конфетами и домашним вареньем, а Ева, ставшая невольной героиней вечера, деловито забивала в телефоны Анны Семёновны и Льва Алексеевича номера друг друга, чтобы и у них была связь. Как и у неё с Максимом теперь.
Обратная дорога началась ночью, под яркой луной. Они ехали, усталые, но пронизанные тихим, глубоким удовлетворением. И вот, когда до дома оставалось всего километр, раздался сухой, металлический щелчок, а затем скрежет. У Евиного велосипеда сорвало цепь.
— Всё, — констатировала она, спрыгнув с седла и светя фонариком на безнадёжно перекрученные звенья. — Пешком.
Так они и зашагали по ночной просёлочной дороге, освещаемой только звёздами и узким лучом его фонаря. Тишина вокруг была абсолютной, кроме их шагов, скрипа велосипедных шин по песку и далёкого уханья какой-то птицы.
И в этой тишине, под огромным небом, что-то в Еве раскрылось. Может, сказалась усталость, может, остаточная эйфория от совершённого доброго дела, а может, сама ночная дорога расположила к откровенности.
— Знаешь, деда, — начала она негромко, глядя под ноги, — я там, в городе… Я иногда так устаю от всего этого. От этого вечного «онлайн», от необходимости быть на связи, быть интересной, выкладывать правильные фото. Иногда кажется, что я сама себе не принадлежу.
Лев Алексеевич слушал, не перебивая.
— А сегодня… когда мы эту бабушку нашли, и она так обрадовалась… Это было по-настоящему. Не лайк, не комментарий. Настоящая радость в глазах. И этот чай из гранёных стаканов… и то, как ты просто взял и предложил поехать на велосипедах…
Она замолчала на минуту.
— Мама права. Я зависима. Но это не потому, что там хорошо. А потому, что иногда… в реальности бывает пусто. И страшно. А в телефоне — всегда кто-то есть, всегда что-то происходит. Не даёт думать ни о чём.
— А что страшного? — мягко спросил Лев Алексеевич.
— Что я не справлюсь. Что не оправдаю ожиданий. Что останусь одна, — выпалила она, и голос её дрогнул.
Он остановился, положил руку на её плечо.
— Внучка моя, — сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень в тихую воду ночи. — Ожидания — они у тех, кто ждёт. А ты — ты живая. Ты можешь справляться или не справляться, можешь ошибаться. И ты никогда не будешь одна, пока есть те, кто готов с тобой сорваться на велосипедах и ехать в ночь. Или просто… сидеть в тишине и слушать. Реальность, она разная бывает. И пустая, и страшная. Но именно в ней — настоящий чай, настоящие звёзды над головой и вот этот разговор. Его в телефон не закачаешь.
Они снова зашагали. Ева молчала, обдумывая его слова. Потом её рука потянулась и нащупала его руку, лежавшую на руле велосипеда. Она просто взяла и сжала её.
— Спасибо, что ты есть, деда.
— Спасибо, что ты есть, внучка.
И остаток пути они шли молча, но это молчание было теперь иным — глубоким, общим, наполненным пониманием. Звёзды над их головами казались ближе, а свет фонаря впереди — теплее. Цепь была сорвана, но что-то гораздо более важное, наконец, встало на свои места.
Все части рассказа - ссылка