Глава 4. Нежданная встреча
Осень в городе вступила в свои права окончательно. Воздух стал прозрачным и колючим, запахло жжёной листвой и предчувствием первого заморозка. В один из таких прохладных октябрьских вечеров, когда сумерки уже густели синим сиропом, Екатерина возвращалась домой из студии. В руках она несла пакет с яблоками из соседнего двора — Марина угостила, сказав, что они «напитаны земной энергией».
Проходя мимо детской площадки возле своего дома, она услышала сдавленные всхлипы. Возле качелей, освещённая жёлтым светом фонаря, стояла маленькая девочка в пухлой розовой куртке, утирающая кулачками глаза. Рядом, явно растерянно, крутился высокий мужчина в тёмном пальто, пытаясь до неё дотянуться.
— Па-а-ап, не хочу-у! — плакала девочка, упираясь.
— Алиска, ну пожалуйста, уже поздно, холодно...
Екатерина замедлила шаг. Внутри что-то ёкнуло — незнакомая детская беспомощность и знакомое мужское отчаяние. Она сделала шаг в их сторону.
— Она потерялась? — осторожно спросила Екатерина.
Мужчина обернулся. У него было усталое, но приятное лицо, с тёмными, чуть растрёпанными ветром волосами и глубокими задумчивыми глазами. Взгляд его был не раздражённым, а скорее растерянным.
— Нет, слава богу, не потерялась, — он с облегчением вздохнул, увидев, что кто-то проявил участие. — Это моя дочь, Алиса. Мы вчера переехали в этот дом. Она устала, капризничает, не хочет идти домой. Хочет на качелях, которые уже «не её». И всё тут.
В его голосе слышалась такая смесь любви, усталости и бессилия, что Екатерина невольно улыбнулась.
— А качели тут действительно хорошие, — сказала она, обращаясь уже к девочке. — Самые лучшие в районе. Я сама иногда на них качаюсь, когда никто не видит.
Алиса перестала плакать и удивлённо уставилась на неё сквозь слёзы.
— Взрослые не качаются на качелях, — заявила она недоверчиво.
— Очень даже качаются, — серьёзно ответила Екатерина. — Только по секрету. И знаешь, что я заметила? Вечером они становятся волшебными. Если покачаться и загадать желание, пока звёзды появляются, оно обязательно сбудется.
Девочка широко раскрыла глаза. Мужчина смотрел на Екатерину с немым удивлением и благодарностью.
— Правда? — прошептала Алиса.
— Честное слово. Но для этого нужно быть сильной и тёплой. А то замёрзнешь — и всё желание дрожью забьёт. Давай сегодня домой, а завтра, если папа разрешит, придёшь и попробуешь?
Алиса, подумав, кивнула и протянула руку отцу. Тот взял её за руку, а другой пожал свою голову.
— Спасибо вам огромное, — сказал он тепло. — Вы нас прямо из тупика вывели. Меня Дмитрий зовут.
— Екатерина. Рада помочь.
Так она познакомилась с Дмитрием — архитектором, отцом-одиночкой, и его пятилетней дочерью Алисой.
Их встречи после этого стали случайными, но удивительно регулярными. Как будто само пространство дома начало их сталкивать.
Утром — у кофейного автомата в холле первого этажа. Он — с портфелем и помятыми веками после ночной работы над проектом, она — со своим термосом травяного чая, уже проснувшаяся и собранная после пробежки.
Вечером — в маленьком сквере у дома, где Алиса теперь действительно качалась на «волшебных» качелях, а они стояли рядом, обсуждая что-то незначительное: погоду, ремонт в подъезде, вкус нового сорта кофе в автомате.
И чаще всего — в лифте. Тесная, зеркальная кабинка, где они оказывались вдвоём, возвращаясь с работы или прогулки. В первые секунды — лёгкая неловкость, затем обмен улыбками и короткими фразами: «Как день?», «Устал?», «Алиса как?». Зеркала множили их отражения, создавая иллюзию, что их уже не двое, а целая толпа молчаливых спутников.
Постепенно, очень осторожно, разговоры становились длиннее. Они могли застрять на пятом этаже и простоять лишние пять минут, обсуждая, как Алиса адаптируется в новом садике. Дмитрий рассказывал о своей работе, о том, как проектирует не просто здания, а «пространства для жизни», и глаза его загорались. О том, как воспитывает дочь после того, как три года назад его жена неожиданно умерла от скоротечной болезни. Говорил об этом без надрыва, но с глубокой, затаённой грустью, которую Екатерина узнавала в себе самой.
И она, к собственному удивлению, начала делиться с ним. Не сразу. Не всей правдой. Но говорила о том, как страшно начинать всё с чистого листа. О своей работе в студии, о Марине, о том, как бег по утрам помогает разложить мысли по полочкам. Она не боялась показаться слабой или потерянной рядом с ним. В его присутствии не было необходимости казаться идеальной. Он сам был слишком настоящим, слишком «ношенным жизнью», чтобы требовать глянца от других.