Глава 5. Тонкий лёд
Их неспешное, осторожное сближение напоминало танец на тонком льду первого ноябрьского утра. Оба чувствовали под ногами хрупкую твердь и слышали предостерегающий треск где-то в глубине. Но отступать уже не хотелось.
Приглашение прозвучало на одной из их вечерних «случайных» встреч в лифте. Дмитрий, нервно поправляя ремешок портфеля, не глядя на неё, произнёс:
— Катя, я… не знаю, как это правильно. Но я бы очень хотел пригласить тебя куда-нибудь. Без Алисы. Просто… поговорить по-человечески. В кафе или ресторане.
Сердце Екатерины ёкнуло и замерло. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страха, а острого, почти болезненного осознания момента. Этот шаг вперёд был одновременно и желанным, и пугающим.
— Я не уверена, что готова, — выдохнула она, глядя на его профиль, освещённый тусклым светом лифтовой лампы. — После всего, что было… Я только-только начала выплывать. Боюсь оступиться и снова упасть.
Лифт плавно остановился на её этаже. Двери не открывались. Дмитрий нажал кнопку «стоп».
— Послушай, — он наконец повернулся к ней. Его взгляд был спокойным и серьёзным. — Я тоже не готов. Я не готов к чему-то большому и громкому. Я просто… хочу узнать тебя лучше. Ту умную, добрую женщину, которая умеет договариваться с капризными принцессами на качелях. Никто не бывает готов на сто процентов, Катя. Но ты уже сделала самое главное — начала жить заново. Разве можно это остановить?
Его слова прозвучали не как давление, а как констатация факта. Как напоминание о её же собственной силе. Она медленно кивнула.
— Не останавливать. Но… очень осторожно.
— Самый мой любимый способ, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались такие же лучики морщинок, как у Марины. От усталости, от жизни.
Их первое свидание прошло в маленьком итальянском ресторанчике «За углом», о котором она часто ему рассказывала — там подавали идеальную пасту карбонару. Говорили легко и обо всём. Об архитектуре и йоге, о глупых книгах, которые стыдно признаться, что любишь, о запахах, которые ассоциируются с детством: у него — чертополох и масляная краска в мастерской деда, у неё — чай с мятой и старые газеты.
Она заметила, как ловко он управляется со спагетти, и посмеялась над этим. Он рассказал, как Алиса пыталась накормить его пластилиновым пирогом. Она поделилась историей про Лизу, которая на пробежке упала в лужу, но сделала из этого фотосессию. Не было ни тени напряжения, ни попыток казаться лучше, умнее, успешнее. Была просто радость от взаимопонимания, от того, что тебя слышат и ты слышишь.
Но ночью, уже в своей тихой студии, лёжа в постели и глядя в потолок, Екатерину накрыло. Волна сомнений, холодная и липкая.
«А что дальше? — крутилось в голове. — Он сказал: «Хочу узнать тебя ближе». А что, когда узнает? Увидит все шрамы, всю эту неуверенность, все страхи… Увидит, что я не идеальная, не собранная, не всегда светящаяся. Что тогда?»
Перед глазами встало лицо бывшего мужа, произносящего тот самый приговор. Страх снова оказаться недостаточной, не той, снова причинить боль себе или, что было ещё страшнее, — такому хрупкому, состоящему из двоих, миру Дмитрия и Алисы, был почти физическим.
«А если я опять ошибусь? — шептала она темноте. — Если это всё — просто иллюзия, попытка заполнить пустоту? Если я снова доверюсь и снова окажусь у разбитого корыта?»
Она встала, подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, освещая голые ветви яблони. Лёд под ногами снова затрещал. Но на этот раз она знала, что стоит не на месте. Она двинулась вперёд. И отступать было уже некуда — только назад, в ту самую пустоту, из которой она так мучительно выбиралась. Этот страх был знаком, почти уютен. А неизвестность впереди — нет.