Холодный чай в щербатой кружке давно остыл, но я продолжала греть о неё пальцы. В нашей однушке на первом этаже всегда тянуло сыростью, а этой осенью отопление словно забыли включить.
Я посмотрела на спящего Тёмку. Во сне он не вздрагивал, и его маленькая ручка не сжималась в привычном спазме. Каждая реабилитация стоила как крыло самолета, а мои уроки музыки приносили лишь гроши. Вчера я в сотый раз пересчитала остаток на карте — две тысячи рублей до конца месяца. Этого не хватило бы даже на одну пачку специальных лекарств, не говоря уже о еде.
— Ничего, сынок, мы прорвемся, — прошептала я, поправляя сползающее одеяло. Я врала ему. Я сама уже не верила, что мы прорвемся.
Стук в дверь раздался внезапно, заставив меня вздрогнуть. На часах было девять вечера. Коллекторы? Соседи снизу опять жалуются на шум инвалидной коляски?
На пороге стоял мужчина в дорогом сером пальто, которое выглядело инопланетным в нашем обшарпанном подъезде. В руках он держал кожаный портфель.
— Вера Николаевна? — голос у него был сухой и официальный. — Меня зовут Геннадий Петрович, я представляю интересы покойного Николая Савельева.
У меня внутри всё похолодело. Николай Савельев. Человек, чье имя в моем доме было под запретом. Отец, который исчез из моей жизни еще до моего рождения, оставив маму с разбитым сердцем и долгами.
— Уходите, — я попыталась закрыть дверь. — Мне от этого человека ничего не нужно.
— Даже если речь идет о наследстве в пятьсот миллионов рублей и загородном поместье? — он не шелохнулся, преградив путь дверной раме. — Ваш отец искал вас последние десять лет, Вера. И его смерть была... неоднозначной. В завещании есть пункт, который касается вашего сына.
Я замерла. Пятьсот миллионов? Мой сын мог бы получить лучших врачей мира. Но за такие деньги люди обычно не просто умирают, их убирают с пути.
— Проходите, — я отступила назад, понимая, что с этого момента моя тихая жизнь в нищете закончилась. Но я еще не знала, что за право обладать этим наследством мне придется платить не деньгами, а собственной безопасностью.