Лес в конце апреля был местом противостояния между зимой и весной. Снег ещё лежал в чащах, под шапками елей, белыми пролежнями на северных склонах, рыхлый, зернистый, весь в червоточинах от капели. Земля под ним была холодной, сырой, но живой – уже пахло не морозной стерильностью, а прелью, талой водой и корой.
Петр шагал по знакомой тропе к дальнему кордону, Тревожилась его лесничья душа, привыкшая читать знаки леса. Снега было мало. Слишком мало для апреля. Земля под прошлогодней листвой уже обнажалась сухими, серыми пятнами. «Будет сушь, – беззвучно констатировал он про себя. – Опасно. Травяной пал, дураки с кострами… Пожары могут быть». Он мысленно уже перебирал противопожарный инвентарь на кордоне, проверял, заполнены ли бочки водой. Предстояло много работы.
Вдруг кустарник впереди дрогнул. Петр замер, рука сама потянулась к ружью за спиной. Но это был не зверь, а… переходное состояние от зверя. Из-под сваленного буреломом дерева выскочил заяц-беляк. Но беляком его сейчас можно было назвать лишь по привычке. Зимний, ослепительно белый наряд сменился на жалкий, пегий. Клочья грязно-белой шерсти висели на серо-бурой, новой шкуре. Зверёк был некрасив, уродлив в этой линьке, и оттого казался особенно беззащитным. Заяц замер, уставившись на Петра круглыми, полными страха глазами, а затем рванул прочь, неуклюже и быстро, исчезнув в прошлогодней поросли хвоща.
«Линяет», – подумал Петр, опуская руку, и почему-то сразу вспомнил Марию.
Жена у него некрасивая. Он не был слепцом и не собирался себе врать. Это был просто факт, как факт – мало снега и сушь грядёт. Мария была… как этот заяц. Такая же линялая, неопределённая. Бледная, почти прозрачная. Волосы – не то чтобы светлые, а просто бесцветные, как выгоревшая на солнце солома, всегда выбивались из-под косынки жалкими прядями. Ни бровей, ни ресниц – так, лёгкая светлая дымка на веках. Глаза… глаза водянистые, непонятного цвета: не голубые, не серые, не зелёные – а как лужица в пасмурный день, в которую смотришь и не видишь дна. Кожа – бледная, прозрачная, вся усыпанная мелкими рыжеватыми веснушками, будто на неё кто-то брызнул грязной водой. И фигура… полная, да, но не пышная, а какая-то мягкая, рыхлая, неопределённая, без ярких линий. И одевалась она всегда во всё серое, коричневое, выцветшее – стремясь стать ещё более незаметной, слиться с фоном. Заяц линялый. И так же пугалась каждого шороха, каждого его резкого движения. Казалось, дунь на неё – и она рассыплется, как трухлявый пень.
Но тут, в тишине леса, где его мысли текли ясно и легко, как ручьи по весеннему лесу, Петр с удивлением ловил себя на другом. Он к ней привыкал. Не просто терпел её присутствие, а именно привыкал, как привыкаешь к утреннему свету в окне или к скрипу определённой половицы в доме. Мария уже не казалась чужеродным существом в его доме. Наоборот, дом после долгой болезни и смерти матери, после месяцев его одинокого, чисто мужского быта, начал оживать. Не внешне – он и раньше был чистым, но чистым, как казарма. А теперь в нём появился порядок и уют. Не наведённый раз в неделю, а живой, текучий, ежедневный. Запах свежего хлеба из печи, выстиранные и аккуратно сложенные вещи. стакан с вечнозелёным лучком на окне. Даже его собственная комната, в которую Мария не заходила, казалась какой-то прибранной и спокойной.
А еда! Еда была сытной и по-настоящему вкусной. Так даже мать его, царство ей небесное, не умела готовить. У Марии руки были золотые. Самые простые вещи – картошка, щи, каша – превращались у неё в нечто такое, что он, придя с работы, ел молча, но даже Мария заметила, что ему нравится. Она тихонько подкладывала добавку в его тарелку, а он только и мог, что благодарно кивать с полным ртом.
Вот, что значит, хозяйка в доме! Да и со скотиной Мария управлялась ловко, без суеты. Его корова Ночка даже мычать стала как-то довольнее. И Рыжка Марию принял, что уж вообще удивительно. Конь у Петра был своенравный, чужих людей не любил.
А самое главное – Мария не лезла к нему. Не ныла, не приставала, не пыталась его расшевелить, разговорить. Она просто была. Делала своё дело тихо, добротно, и от неё исходило не бабская суета, а странное спокойствие. Ему, отвыкшему за годы одиночества от постоянного женского присутствия, это было сначала непривычно, а теперь… теперь это было даже хорошо. Спокойно. Как в этом лесу до появления того зайца: тихо, предсказуемо, свои дела делать можно, свои мысли думать.
И в этот момент его сознание, словно сорвавшись с уступа, рухнуло в прошлое. Всплыло, яркое и болезненное, как старая рана, воспоминание. Оксана - его невеста. Вернее, та, что собиралась стать невестой. Вот уж где была красавица! Не по-деревенски красивая. Высокая, статная, фигура – кровь с молоком. Волосы – тёмно каштановые, тяжёлые, вьющиеся локоны, которые она так любила перебирать пальцами. Глаза – огромные, карие, с поволокой, которые смотрели то томно, то насмешливо. Кожа смуглая, с ярким, здоровым румянцем на щеках. А когда смеялась – а смеялась она часто, звонко и чуть свысока – на щеках появлялись игривые ямочки. Губы алые, будто накрашенные, хотя он точно знал, это натуральный цвет, складывались в такой соблазнительный бантик, что кровь стучала в висках. Южная, сочная красота, броская, как цветущий мак.
Она была своя, деревенская. Но какая! Ещё в школе, когда он, долговязый и неуклюжий, сторонился всех, она уже была королевой. Петр любил её, кажется, с первого класса, молча, как недостижимую звезду. И она это чувствовала. Чувствовала свою власть над ним, сильным, диковатым парнем. И играла с ним, как кошка с мышкой. То кинет ободряющую улыбку, то на глазах у всех задерет нос: «Ой, Петька, ты что, как медведь в берлоге, всё молчишь? Скучный ты!»
И вот, после школы, случилось чудо. Она сама к нему подошла. Сказала, что он «настоящий», интересный. Он вспомнил, как она смеялась над его «медвежьими повадками», над тем, что он молчалив, что ходит по лесу, как тень. «Ты, Петя, загадочный такой!» – говорила она, и в её голосе звучала не любовь, а любопытство к экзотике, к противоположности. – «Прямо таёжный дух!» Он, одурманенный её красотой и вниманием, верил, что это комплимент. Верил, что наконец-то её насмешливый взгляд стал теплым, а игра — серьёзной. Уходил в армию почти женихом. Даже кольцо, простое, серебряное, успел втайне от матери купить, в райцентре. У них, кажется, всё к серьезному шло…
А потом пришло письмо от матери. Короткое, сухое: «Сынок, насчёт Оксанки. Не зарься на неё, не надейся. Говорят, загуляла. С каким-то заезжим из города, с начальственным сынком. На гулянках видели. Береги себя».
Он не хотел верить. А через два месяца пришло и её письмо. Листок в клетку, пахнущий её духами, от которых у него кружилась голова. «Петя, ты не сердись на меня, но жизнь одна. Ты хороший парень, но нам с тобой не по пути. Я выхожу замуж. Уезжаю в город. Забудь. Оксана».
Ни «любила», ни «сожалею». Даже красивого вранья не потрудилась сочинить. «Хороший парень». Как отмахнулись от надоевшей собаки. Всё, во что он верил — её улыбки, её обещания ждать, — оказалось спектаклем. Петр был для неё просто экзотической игрушкой, «настоящим дикарём», с которым можно поразвлечься, пока не подвернулся кто-то «цивилизованный». Его любовь, его верность, их планы — всё это она растоптала, даже не заметив.
Именно после этого письма он окончательно решил: никогда! Никаких этих красавиц с ядовитыми улыбками. Никаких этих игр. Одному — оно хоть честно. От одиночества не тошнит вот так, сжимая кулаки в казарме ночью, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы от бессильной ярости и стыда.
Потом была Зина. Совсем другая. Деревенская, вызывающая красота. Рыжие волосы (наверняка хна, но кто его знает), которые она не прятала, а, наоборот, выставляла напоказ, завивала мелким бесом. Грудь и бёдра такие, что мужики головы сворачивали, провожая её взглядом, а бабы злобно шипели «шалава». Талия тонко затянута, чтобы грудь и бёдра смотрелись ещё аппетитнее. В Зине не было ни капли изысканности Оксаны, зато было много животного, зовущего, откровенного. «Деревенская ведьма развратная», – так про неё говорили. И он ходил к ней, когда тело требовало простого, грубого тепла, а душа забвения. В её доме всегда был бардак, пахло дешёвым самогоном и сигаретами, и после каждого визита ему хотелось вымыться, оттереться вехоткой в бане. Но тянуло. Как на грех тянет.
И вот теперь – Мария. Тихая, бесцветная. Линялая, как заяц по весне. Ни оксаниной яркой красоты, ни зининой развратной соблазнительности. Противоположность всему, что он раньше считал в женщине главным.
Петр остановился на опушке, прислонился к шершавому стволу сосны и закурил, глядя на проталины, где зеленела прошлогодняя трава. Дым табака смешивался с чистым, холодный воздухом.
«Все они разные, – думал он, выпуская облачко дыма. – Совсем разные. Я раньше только глазами смотрел. Красивая – значит, хорошая. Не красивая – значит, так себе. Как скот на выставке: экстерьер, стать».
Оксана была красивой. Но оказалась пустой и лживой, как гнилой орех – скорлупа блестит, а внутри труха. Зина была красивой по-своему. Но внутри – тот же бардак, что и в её доме, та же грязь и сиюминутность.
А Мария… Не красивая. Совсем. Это факт. Но в её тишине была какая-то прочность. В её умении вести хозяйство – настоящая, осязаемая ценность. В её спокойствии – надёжность. Она не радовала глаз, но делала жизнь лучше, проще, теплее.
Может, в женщине важней что-то другое? Не яркий цветок, который быстро вянет, а… корень, про который говорила мать?
Он остановился, будто споткнулся о собственную мысль. Корень. Нечто крепкое, неброское, что держит, питает, даёт жизнь. Как этот старый, корявый вяз на опушке — его не видно из-за молодой поросли, но это он столетия держит склон, не давая ему сползти.
Мысль была новая, непривычная, немного пугающая. Она не укладывалась в его прежнюю, простую картину мира. Петр отбросил окурок, растёр его сапогом о влажную землю. Лес молчал вокруг, погружённый в свои весенние заботы. А у него в голове, как первые ростки травы, пробивалось новое понимание. Ещё робкое, несформулированное, но уже живое.
И тут он вспомнил ещё кое-что. Рукоделие, которым Мария занималась. Прятала зачем-то, стыдливо засовывая в шкаф или под подушку, будто делала что-то неприличное. Но он-то видел. Видел обрезки ткани, пёстрые, не такие, как вся её серая одежда. Видел на столе забытую иголку с длинной ниткой, алой или синей, как василёк. Видел однажды, как Мария, думая, что одна в доме, быстро-быстро что-то вышивала по натянутой на пяльцах ткани, а на лице её было такое сосредоточенное, умиротворенное выражение, какого он никогда у неё не видел.
И эта картина почему-то наложилась на другую, стародавнюю, из детства. Мать. Она тоже любила рукодельничать. Длинными зимними вечерами она садилась у печи, и в её руках оживали клубки. Спицы постукивали, рождая узорчатые носки или тёплые свитера. А иногда она доставала пяльца и начинала вышивать – цветы, птиц, диковинные узоры. Он, маленький, сидел на полу у её ног, играл с деревянными солдатиками и краем глаза наблюдал, как материны пальцы, шершавые от хозяйской работы, такие неуклюжие с топором или ведром, творили тут тонкое, почти волшебное чудо. В комнате стояло тихое, уютное потрескивание поленьев, пахло печеным хлебом и шерстяными нитками, и это было самое безопасное, самое тёплое чувство в его жизни – чувство дома.
Мария она в этом была похожа на мать. Не внешностью, нет. А в этом тихом сосредоточении, в этих бережных движениях, в самой атмосфере спокойного, плодотворного труда, который преображал дом изнутри. Эта схожесть делала Марию странным образом родной, знакомой. Не чужой бабой, которую он из жалости приютил, а продолжением чего-то давнего, почти забытого, но очень важного.
А ещё – он иногда слышал, как Мария поёт. Когда думала, что он во дворе или ещё не вернулся, а он задерживался в сенях, разуваясь. Из-за двери её комнаты доносилось тихое, едва слышное мурлыканье. Не песня даже, а так – мелодичный полунапев, полушепот, под который работали руки. В эти мгновения её голос, обычно дрожащий и беззвучный, становился ровным, мягким. И лицо её, наверное, менялось. Он этого не видел, но почему-то был уверен. Оно теряло выражение вечного испуга, разглаживалось, и в глазах, тех самых водянистых, появлялась какая-то глубина, искорка. В такие минуты, думал Петр, глядя на стволы сосен, уходящие в небо, она наверняка была… ну, если не красивее, то приятнее. Спокойнее.
Он резко встряхнул головой, отгоняя эту лирику. Хватит. Стоит тут, мечтает, как девка. Надо работать. Лес не ждёт, сушь не спит.
Но когда он тронулся дальше, шаг его был чуть твёрже, а на душе – чуть светлее, чем час назад. В доме, куда он вернётся вечером, будет не просто полезная женщина. Там будет тихий напев, запах щей, и – он это теперь знал – отблеск того давнего тепла из детства.
Петр поправил ружьё на плече и тронулся дальше, к кордону. Надо было проверять противопожарные запасы. Это его работа. А мысли о некрасивой жене, которая оказалась не такой уж и плохой, тихо шли за ним по пятам, как тень.
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги целиком смотрите здесь