Она была ниже его, но в этот момент казалась великаном.
— Я врач, а ты убийца, Олег. Ты построил этот склеп 15 лет назад, и сегодня он чуть не стал могилой для ребёнка. Отойди с дороги, пока и не сказала при судье, почему в плазе не сработала пожарка.
Олег задохнулся от ярости и страха. Он посмотрел на судью, но Александр Петрович уже не слушал его.
Старый лев подошёл к Марине и коротко кивнул.
— Спасите его, Марина Сергеевна, прошу вас!
Марина кивнула и сама толкнула каталку с Григорием в сторону лифтов.
Олег остался стоять в пустом коридоре, глядя на пятна сажи на своём дорогом паркете. Он чувствовал, как земля под его ногами начинает медленно, но неумолимо расползаться.
— Как тот самый плывун, на котором он когда-то воздвиг свою империю лжи.
Приёмный покой клиники Элит-Мед тонул в вязком полумраке. За окнами ревели сирены, а в коридорах пахло гарью, которая, казалось, пропитала даже стерильные пластиковые панели.
Марина стояла у каталки Григория. Её пальцы, привычно нащупавшие нитевидный пульс на его шее, чувствовали, как жизнь медленно по капле уходит из этого изломанного тела.
— В реанимационный блок его, живо! — скомандовала она, но санитары, обычно беспрекословно подчинявшиеся любому врачу, замялись, глядя куда-то за её спину.
Марина обернулась.
Олег стоял в дверях, его лицо, бледное и острое, напоминало маску из гипса.
Дорогое пальто было расстёгнуто, галстук сбит на бок.
— Никакой реанимации. Его голос был тихим, но в нём лязгнуло железо. Этот человек поступил без документов. Социально опасный элемент, бездомный. Мест в блоке нет, все аппараты заняты пострадавшими.
— Олег, он спас внука судьи!
Марина шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
У него тяжёлые ожоги, он наглотался дыма. Ему нужна немедленная интубация.
— Он не жилец, Марина.
Олег подошёл ближе, и в его глазах она увидела не просто равнодушие, а затравленный страх зверя, который чует западню.
Оформим, как неизвестного. Констатация смерти через полчаса. Это распоряжение главного врача.
— Вера, — он бросил взгляд на медсестру, — распорядись, чтобы каталку вывезли в коридор корпуса „Б“. Там прохладно.
Марина поняла всё. Олег не просто экономил ресурсы, он боялся. Боялся, что человек, знающий истинную конструкцию его зданий, выживет. Что архитектор, чей голос он пытался заглушить пятнадцать лет назад, снова заговорит.
— Отойди, — Марина положила руку на поручень каталки. Ты больше не имеешь надо мной власти, Олег. И над ним тоже.
— Охрана! — рявкнул Олег. Двое массивных парней в чёрной форме выросли за его спиной.
Один из них, не глядя Марине в глаза, положил руку на её плечо.
— Марина Сергеевна, не усложняйте, пройдите к выходу.
В этот момент из тени коридора вышел Павел. Он стоял там уже несколько минут, прислонившись к стене. И в его руках была зажата пачка бумаг. Те самые накладные на горючий утеплитель, которые он выудил из отцовского сейфа в разгар суматохи.
Сын смотрел на отца так, словно видел его впервые, словно перед ним был не успешный родитель, а скользкая, дурно пахнущая тень.
Павел медленно перевёл взгляд на мать, на её синий костюм, испачканный в чужой копоти, на её прямую спину. В его памяти вспыхнул образ из глубокого детства. Он — маленький, разбитый коленкой бордюр, и мама, которая не причитала, а спокойно и уверенно обрабатывала рану, говоря.
Главное, не бойся, Паша, правда всегда лечит.
Что-то в нём хрустнуло. Будто сорвалась вековая корка льда. Павел шагнул к пожарному щиту, висевшему на стене. Рывком сорвал пломбу и выхватил тяжелый топор с ярко-красным топорищем. Металл звякнуло стекло.
— Назад! голос Павла сорвался, но в нём была такая непривычная отчаянная сила, что охранники невольно отступили.
— Мама, вези его в операционную. Я буду стоять здесь.
Паша, ты что творишь? — Олег дёрнулся к сыну.
— Опусти это немедленно, это уголовщина!
— Уголовщина — это строить печи для людей, папа. Павел встал к дверном проёме операционного блока, широко расставив ноги и перехватив топор обеими руками.
— Кто сделает шаг к матери, ляжет рядом. Я не шучу. Мам, иди. Марина посмотрела на сына. В его глазах она увидела не мажора на дорогой машине, а того самого маленького мальчика, которого она когда-то учила защищать слабых.
Комок подступил к горлу, но она лишь коротко кивнула.
— Спасибо, сынок.
Каталка с Григорием влетела в операционную.
Вера, верная медсестра, юркнула следом, успев запереть дверь изнутри. В операционной воцарилась та особая гулкая тишина, которая бывает только перед большой битвой. Марина действовала автоматически. Промыть раны, установить катетер. Григорий дышал тяжело, с хрипом, его лёгкие были забиты продуктами горения.
— Марин, посмотри на глаза, — прошептала Вера, поднося лампу. Роговица Григория была мутной и сушёной жаром. Без немедленного вмешательства он слеп бы навсегда. Марина взяла микрохирургический скальпель. Её руки, которые ещё утром дрожали от холода в общежитии, теперь были тверды, как скала. Вдруг лампы под потолком мигнули и погасли. Вентиляция стихла.
Тишина стала абсолютной, давящей. — Что это? — вскрикнула Вера.
— Олег. — Марина даже не подняла головы. Он отключил электричество в этом крыле. — Авария на подстанции, так он скажет завтра. — Но аппарат ИВЛ, он на аккумуляторах, долго не протянет. Мы ничего не видим, Марина.
Марина замерла. Темнота была плотной, как сажа. В коридоре слышались приглушённые крики, удары металла о металл.
Павел всё ещё держал оборону. И тут произошло то, чего Марина не ожидала. Щелчок. Ещё один. Тонкий луч света прорезал темноту, ударив в операционное поле. Это была Вера, включившая фонарик на своём телефоне.
— Я здесь, Марина Сергеевна, — сказала другая медсестра, Катя, которая тайно проскользнула в блок через запасной вход. Она тоже включила свет. Через минуту вокруг стола стояли пять медсестёр и два санитара.
Каждый держал в руке включённый смартфон. Десять дрожащих бледных лучей скрестились на лице Григория, создавая причудливую, почти мистическую подсветку.
Эти люди годами терпели самодурство Олега, его штрафы и окрики. Но сейчас они подчинялись другому закону — тому, что был написано в его дипломах и сердцах.
— Работаем, — выдохнула Марина. Она склонилась над микроскопом. В окулярах плясали блики от фонариков, пот заливал глаза подзащитными очками, но Марина не чувствовала усталости.
Она чувствовала каждую ниточку, каждый микроскопический лоскут ткани. Игла входила в плоть мягко, почти ласково.
Марина возвращала свет человеку, который вынес ребёнка из огня. Прошло сорок минут. Или сорок лет, Марина не знала. В какой-то момент свет лам вспыхнул снова. Резервный генератор всё же запустили.
Марина сделала последний узел и отложила пинцет.
Всё.
Она сняла перчатки, и её руки тут же начали мелко дрожать.
Он будет видеть.
Дверь операционной открылась без звука. В проеме стоял Александр Петрович. Судья выглядел постаревшим, его дорогой пиджак был испачкан сажей, но взгляд оставался тяжёлым и ясным. Он стоял там в коридоре всё это время. Он видел Павла с топором. Он слышал приказы Олега охранникам выбить дверь.
И он видел, как в полной темноте зажигались маленькие огоньки телефонов. За спиной судьи, сжавшись, стоял Олег.
Александр Петрович прошёл в операционную, подошёл к столу и долго смотрел на забинтованное лицо Григория. Потом он повернулся к Олегу.
— Вы хотели убить человека, который спас мою кровь, Олег Игоревич?
Голос судей был тихим, но от этого звука Олег втянул голову в плечи.
— Вы хотели, чтобы он замолчал в темноте?
— Александр Петрович, произошло недоразумение, технический сбой.
Я заботился о безопасности клиники.
Олег лепетал, запинаясь, его холёное лицо пошло красными пятнами.
Судья не дослушал.
Он просто отвернулся, словно Олег перестал существовать, превратившись в пустое место. Александр Петрович подошёл к Марине и молча, по-стариковски, взял её за руку.
— Спасибо, Марина Сергеевна. Я много видел за свою жизнь, но такого…
Он замолчал, подбирая слова.
— Завтра мы начнём другой процесс. Справедливый.
Марина вышла в коридор. Павел сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Топор лежал рядом. Сын поднял голову. Его лицо было измазано копотью, глаза покраснели от недосыпа и слёз.
Марина опустилась рядом с ним прямо на кафельный пол. Она не чувствовала холода.
Павел молча придвинулся к ней и положил голову ей на плечо, как когда-то в детстве. Марина обняла его, чувствуя запах дыма, кожи и чего-то очень родного, что она уже и не надеялась вернуть.
— Прости меня, мам, — прошептал он. Я был таким дураком.
— Главное, что ты прозрел, Паша, — Марина закрыла глаза, чувствуя, как по щеке ползёт горячая слеза. «Главное, что ты здесь».
В операционной мерно пищал монитор, отчитывая удары сердца Григория.
В окнах клиники начинался рассвет. Холодный, зимний, но ясный. Битва в потёмках закончилась. Но настоящая война за правду только начиналась.
И теперь Марина знала — она в этой войне больше не одна.
Зал судебных заседаний встретил их запахом старой бумаги, тяжёлого дерева и глухим эхом шагов по паркету.
Высокие окна, забранные инеем, пропускали тусклый декабрьский свет, который, казалось, не грел, а лишь обнажал каждую пылинку, танцующую в холодном воздухе.
Олег сидел за столом защиты в окружении троих адвокатов. Он сменил сальное после пожара пальто на безупречный тёмно-синий костюм, а под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже самый дорогой парфюм. Он старался держаться уверенно, то и дело поправляя манжеты и бросая на Марина взгляды, полные ядовитой снисходительности.
— Ваша честь, — начал ведущий адвокат Олега, человек с лицом породистого бульдога и голосом, напоминающим виолончель. Мы просим суд принять во внимание тяжелое психоэмоциональное состояние истицы.
— Марина Сергеевна — выдающийся врач, но трагические события последних месяцев лишили её способности объективно оценивать реальность. Её связи со социальными элементами, её попытка провести операцию в антисанитарных условиях — всё это свидетельствует о глубоком кризисе.
Он сделал паузу, многозначительно кивнув в сторону Олега. Что же касается пожара в торговом центре Плаза, то мой подзащитный сам является жертвой. Злоумышленник, известный как Григорий Волков, человек с криминальным прошлым и явными признаками деградации, намеренно проник в здание. Мы не исключаем версию теракта или попытку шантажа, которая привела к трагедии.
Марина сидела выпрямив спину, положив руки на колени. Она не смотрела на Олега. Она смотрела на герб над креслом судьи и чувствовала, как внутри неё, на месте старой боли, растёт тихая несокрушимая уверенность.
Вдруг тяжёлые дубовые двери зала распахнулись. Тяжёлый ровный гул шагов ворвался в тишину заседания. В зал входили люди. Сначала двое, потом пятеро, потом целая колонна.
Это были те, кого Олег называл мусором и социальным балластом. Старая учительница в поношенном берете, которую Марина лечила от катаракты. Рабочий в засаленной куртке с перевязанной рукой. Матери с детьми, старики с палочками. Те самые пациенты из поликлиники №4.
Они не кричали. Они просто шли и вставали вдоль стен, плечом к плечу.
Сорок человек.