Глава 2
Машину трясло на ухабах — асфальт давно кончился, колеса месили раскисшую грунтовку. Олеся сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол. Голова раскалывалась, губа распухла, левый глаз видел плохо, а на щеке запеклась кровь.
Спереди гоготали ее мучители. Костян вел машину, вальяжно положив одну руку на руль, а в другой сжимая сигарету. Дым тянуло назад, и Олесю мутило. Рядом с водителем сидел Леха — тот, кто измывался над ней дольше всех. Он то и дело поворачивался всем корпусом назад, с ехидной ухмылкой разглядывая Олесю.
— Ну чё ты, принцесса, скисла? — Леха выпустил струю дыма прямо ей в лицо. — Нормально же посидели. Душевно. Да, Костян?
Олеся вздрогнула.
— Отпустите меня… — прохрипела она. — Пожалуйста… Мне домой надо. Мама меня убьет..
Леха загоготал, хлопнув ладонью по торпеде.
— Мама убьет! Слыхал, Костян? Мамка заругает! А за то, что мы с тобой делали, мамка не заругает?
Костян усмехнулся, глядя в зеркало заднего вида.
— Ты, малая, теперь взрослая. Во всех смыслах! Скажи спасибо своей подружайке, Жанке. Если б она не свинтила, мы б тебя, может, и пожалели. А так… За ее косяк тебе отдуваться пришлось. Ну ничего, это ты еще рано начала. Лех, помнишь Ленку, которая котлы у меня увела? Ей вроде четырнадцать было…
— Мне пятнадцать… — пробормотала Олеся и слезы снова потекли по опухшим щекам. — Я в девятом классе… Вы не имеете права…
— Права у меня в бардачке лежат, — отрезал Костян, резко крутанув руль, объезжая яму. — А у тебя прав нет. Ты — мясо. Запомни это.
Машина сбавила ход.
— Короче, слушай сюда, — Костян притормозил. — Сейчас выходишь и валишь. Если хоть одна собака узнает… Если хоть слово мусорам или предкам вякнешь…
Он повернулся.
— Мы тебя из-под земли достанем. Адрес твой найдем, где школа твоя — узнаем. Жанка, подружайка твоя, за стольник всю информацию о тебе вывалит. Усекла?
Олеся судорожно кивнула.
— Не слышу! — рявкнул Леха.
— Усекла… — прошептала она.
— Вали отсюда.
Леха открыл заднюю дверь и пинком вытолкал ее наружу. Олеся не удержалась на ватных ногах и рухнула в придорожную пыль, больно ударившись локтем.
Девятка, взвизгнув шинами, рванула с места. Красные габаритные огни быстро растворились в утренней дымке. Олеся села прямо на землю и обхватила голову руками. Слез не было – она их все выплакала ночью. Трасса была пустой, ни машин, ни людей — только вороны каркали на проводах ЛЭП.
Она медленно поднялась. Ногам было холодно – от капроновых колготок остались одни лохмотья, сквозь дыры виднелась посиневшая кожа с кровоподтеками. Косуха, которой она еще вчера так гордилась, теперь совсем не грела.
Олеся побрела вперед, к городу. Она шла, шатаясь, как пьяная. Она не думала о том, как покажется дома, что скажет родителям — только бы дойти…
Олеся не знала, сколько она брела по обочине. Мимо пару раз проносились фуры, водители сигналили, кто-то даже в окно выкрикнул что-то похабное, но никто не остановился. Да и кому это надо, останавливаться ради побитой девчонки, похожей на привокзальную бомжиху?
Когда занялся рассвет, окрасив небо в болезненно-розовый цвет, возле нее притормозила старенькая, бежевая «Волга» ГАЗ-24. Дверь водителя открылась, и выскочил дедушка. Невысокий, крепкий, в кепке-восьмиклинке и потертом пиджаке поверх свитера.
— Эй, дочка! — окликнул он, подбегая к ней. — Ты чего тут? Случилось чего?
Олеся остановилась и посмотрела на него невидящим взглядом. Она попыталась что-то сказать, но губы только беззвучно шевельнулись.
Дед подошел ближе, разглядел ее лицо, и его брови поползли вверх.
— Господи Иисусе… — выдохнул он. — Кто ж тебя так? Ну-ка, давай, садись. Садись, милая, не стой на ветру.
Он осторожно взял ее под локоть. Олеся дернулась было, но покорилась. Дед открыл заднюю дверь, смахнул с сиденья какую-то тряпку.
— Давай, полезай. Там тепло, печка работает.
Олеся упала на мягкое сиденье «Волги» и неожиданно расплакалась — сжалась в комок и завыла, уткнувшись лицом в колени. Дед накинул на ее вздрагивающие плечи свою старенькую стеганую куртку, которая лежала на переднем сиденье.
— Поплачь, поплачь, — пробормотал он, садясь за руль. — Слеза, она грязь душевную смывает…
Он завел мотор. «Волга» чихнула, но завелась сразу. Он сразу понял, что произошло с этой девочкой. Видел он таких. Время сейчас такое… паскудное. Бандиты совсем страх потеряли, детей не щадят.
Некоторое время ехали молча. Слышно было только, как всхлипывает Олеся и как гудит печка. Дед поглядывал в зеркало заднего вида, хмурил густые седые брови.
— В больницу надо, — сказал он наконец. — Или в милицию. Заявление писать. Это ж звери, а не люди. Их сажать надо.
Олеся вздрогнула, подняла заплаканное лицо и в глазах ее заплескался животный ужас.
— Нет! — выкрикнула она, срываясь на визг. — Нет, дяденька, не надо! Никакой милиции! Остановите, я выйду!
Она схватилась за ручку двери.
— Тише, тише ты! — дед притормозил, испуганно глядя на нее в зеркало. — Ты чего? Какое «выйду»? Куда ты пойдешь в таком виде?
— Не надо в милицию… — зарыдала Олеся, мотая головой. — Пожалуйста… Они сказали… Костян сказал, что убьет. Из-под земли достанет. Они узнают, где я живу! У них там всё схвачено… Менты их, всё их…
— Костян, значит… — дед сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. — Ишь ты, борзые какие.
— Не надо, — умоляла Олеся. — Ничего в милиции не сделают, только опозорят. Весь город знать будет. Мама не переживет. Папа… папа узнает — убьет меня…
Дед тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал ее опасения. Милиция сейчас и правда часто «крышевала» таких вот Костянов. А если и не крышевала, то толку от нее было мало — заявление примут, девчонку затаскают по допросам, опозорят на всю школу, а подонков этих через три дня выпустят за взятку. И тогда они точно вернутся.
— Ладно, — сказал он мягко. — Не бойся. Не повезу я тебя к ментам, раз не хочешь. Успокойся.
Олеся немного расслабилась, отпустила ручку двери. Дед пошарил рукой по соседнему сиденью, не отрывая глаз от дороги, достал мятую пачку «Примы», но, вспомнив, видимо, о пассажирке, бросил обратно.
— Тебе далеко хоть? — спросил он. — В какой район?
Олеся разлепила сухие губы.
— На Гоголя, — выдавила она. — Пожалуйста.
— На Гоголя, значит… — протянул дед. — Это мы мигом. Сейчас через переезд махнём, там пробок нет пока.
Он замолчал, давая ей время прийти в себя. Олеся посмотрела на свои руки — грязные, с обломанными ногтями. На запястье краснел след от пальцев Костяна. Или Лехи. Или кого-то из тех, троих…
— Меня Михаилом Петровичем звать, — вдруг сказал водитель. — Или дядь Мишей. Как удобнее.
Олеся молчала. Михаил Петрович понял, что представляться она не хочет. Вздохнул, почесал седую щетину на подбородке и забарабанил пальцами по оплетке руля, сделанной из цветной проволоки. «Волга» медленно вползала в город. Появились первые ларьки — железные коробки с решетками на окнах. Возле одного из них уже ошивались какие-то личности в спортивных костюмах, явно похмеляясь пивом из банок. Олеся инстинктивно пригнулась.
— Не бойся, — заметил её движение Михаил Петрович. — В моей ласточке тебя не тронут. Стекла тонированные, да и я ещё крепкий. Монтировка под сиденьем лежит.
Они остановились на светофоре. Красный свет горел мутно и долго, но наконец загорелся зеленый. «Волга» дернулась и поползла дальше. Михаил Петрович ехал медленно, старательно объезжая ямы.
— Воды хочешь? — спросил он через минуту. — У меня в бардачке минералка была. Теплая, правда.
Олеся кивнула. Дед порылся в бардачке, заваленном какими-то бумажками, изолентой и гайками, достал пластиковую бутылку без этикетки. Протянул ей назад. Олеся жадно припала к горлышку. Вода была противной, с привкусом пластика, но она выпила почти половину. Горло немного отпустило.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— На здоровье, — буркнул Михаил Петрович. — Ты, дочка, родителей-то не бойся. Родители — они поймут. Если нормальные, конечно…
— Вы не знаете моего отца, — мрачно сказала Олеся, глядя на бутылку в своих руках. — Он… строгий. Скажет, сама виновата. Скажет, нечего было шататься где попало.
— Ну, может и поорет, — согласился дед. — Мужики, мы такие. Сгоряча можем дров наломать. Но ты его дочь. Родная кровь, поэтому защитить должен, а не винить. Я бы вот за свою внучку… У меня такая же, как ты, растёт. Светка. В десятый класс пошла. Тоже всё дискотеки, капронки эти, губы малюет… Страшно за вас ведь, девчат! Время дурное, говорю же, всю страну с ног на голову поставили. Раньше хоть порядок был, а сейчас… Тьфу.
Он сплюнул в открытую форточку.
***
Машина свернула на проспект Гоголя. По тротуарам спешили на работу люди, проехал троллейбус, лязгая токоприемниками на стыках проводов, везя пассажиров на работу или по делам. Никто из них не знал, что всего пару часов назад над Олесей издевались и смеялись ей в лицо.
— Тебе какой дом? — спросил Михаил Петрович.
— Двенадцатый. Вон тот, с аркой, — Олеся показала пальцем. — Только к подъезду не подъезжайте. Пожалуйста. Высадите за углом, у «Гастронома».
— Чего так? Соседей боишься?
— Всех боюсь, — честно призналась она. — Бабки на лавке увидят — через час весь двор знать будет, что я утром на чужой машине приехала. Еще и такая… растрепанная.
— Понял, не дурак. Конспирация, — усмехнулся дед.
Он затормозил у торца длинной девятиэтажки, напротив витрины магазина, где были выставлены пирамиды из консервных банок с морской капустой.
— Приехали, — сказал он, глуша мотор. — Ты куртку-то оставь себе. Замерзнешь, пока дойдешь.
Олеся начала стягивать куртку, путаясь в рукавах.
— Не надо. У меня дом рядом. Спасибо вам.
— Оставь, говорю! — прикрикнул он, но тут же смягчился. — Она старая, мне не жалко. На даче валялась. А ты в своей косухе этой… Одно название, что куртка… Да и… прикройся. Вид у тебя, дочка…
Олеся посмотрела на себя: колготки порваны на коленях и бедрах, юбка перекручена. Она кивнула и снова натянула дедову куртку. Она была большой, доходила почти до колен, скрывая всё это позорище.
— Спасибо, дядь Миш, — сказала она, берясь за ручку двери.
— Погоди, — он повернулся к ней. — Ты вот что… Я понимаю, ты боишься. Этот Костян — гад, ясно дело. Но ты одна это не носи в себе. Не хочешь ментам — матери расскажи. Или подруге верной. Лопнешь ведь изнутри, если молчать будешь.
— Жанке расскажу, — горько усмехнулась Олеся. — Это ведь из-за неё всё.
— Вот как… — протянул Михаил Петрович. — Ну, дела… Ладно, беги.
Олеся открыла дверь, выпуская тепло из салона на улицу.
— Слышь! — окликнул её дед через открытое окно.
Она обернулась.
— Если вдруг надумаешь… Или опять эти упыри привяжутся… Я в гаражах за железкой обитаю. Кооператив «Мотор», бокс сорок два. Спросишь Михалыча, меня там каждый знает. Поняла?
— Поняла, — кивнула Олеся.
— И это… Не думай, что жизнь кончилась. Ты молодая. Всё заживет. Главное — душу не дай им сломать. Зло — оно ведь возвращается. Им отольётся.
Олеся ничего не ответила. Она развернулась и быстро, почти бегом, пошла к арке, придерживая полы огромной мужской куртки.
Волга постояла еще минуту, тарахтя мотором, потом медленно отъехала.
***
Двор встретил Олесю тишиной. На детской площадке скрипели пустые качели — ветер их раскачивал. Олеся шла мимо железной горки-ракеты, облупленной, с которой краска слезала струпьями. У третьего подъезда сидела кошка, вылизывая лапу. Людей не было. И слава богу.
Олеся нырнула в темный зев подъезда. Каждая ступенька ей давалась с огромным трудом — ноги гудели, низ живота сильно тянуло. На площадке между третьим и четвертым этажами было накурено. На подоконнике стояла банка из-под кофе «Pele», полная окурков. На стене черным маркером было написано: «Цой жив».
Олеся замерла перед дверью своей квартиры, не решаясь достать ключи. Она прижалась ухом к холодному дерматину — тишина. Может, спят? Суббота же… Олеся сунула руку в карман своей косухи, под дедову куртку. Пальцы нащупали связку ключей. Руки тряслись так, что она трижды не могла попасть в замочную скважину. Она приоткрыла дверь и проскользнула в прихожую, стараясь не шуметь.
— Олеся? — раздался голос мамы из кухни. — Ты где была!? Я тебе что сказала? Я тебя на домашний арест посадила, а ты сбежала!
Она выглянула в коридор. Олеся смотрела на мать расширенными от ужаса глазами. Она вдруг поняла, как выглядит: грязная, в огромной чужой мужской куртке, с размазанной косметикой и синяком на пол-лица.
— Олеся… — прошептала она, роняя кухонное полотенце. — Что это?.. Чья это куртка
— Мам… — голос Олеси сорвался на визг. — Я… я упала. Просто упала.
— Ты где была?! Что это за дрань?! Господи, тебя кто избил? Говори немедленно!
Мать подскочила к Олесе, стала ее трясти за плечи. Олеся разрыдалась и сжалась в комок.
— Никто… — давилась она слезами. — Мы шли с дискотеки… Пристали какие-то… Я убежала… Упала в овраг…
— В овраг?! А куртка чья? С бомжа какого-то сняла?
— Дедушка… подвез… — прошептала Олеся.
Мама села рядом с ней на пол. Она догадалась. Ольга аккуратно погладила Олесю по грязным волосам и заплакала.
— Иди, моя хорошая, иди помойся, — шептала она. — Всё обойдется. Иди, я тебе полотенце чистое дам.
Олеся с трудом поднялась. Ноги не держали, тело болело так, будто её переехали катком. Она поплелась в ванную, ступая по мягкому ковру. В ванной закрылась на защелку, включила воду на полную, чтобы шум заглушил её собственные всхлипы. Стянула с себя остатки одежды, брезгливо бросив их в угол. Косуху, юбку, драные колготки — всё это хотелось сжечь.
Она встала под душ. Горячая вода ударила по коже, но облегчения не принесла. Олеся взяла мочалку и начала тереть себя. Яростно, до красноты, она терла руки, живот, плечи, пытаясь содрать с себя прикосновения липких рук и смыть запах дешевого одеколона, смех Лёхи, шепот Костяна. Кожа горела, но ощущение грязи не уходило.
Олеся выключила воду и завернулась в полотенце. Посмотрела в зеркало. Из зазеркалья на неё глядела чужая девушка.
— С началом взрослой жизни, Олеся, — прошептала она своему отражению.
В дверь ванной постучали.
— Олеся, ты скоро? — голос мамы дрожал. — Я тебе чай сделала.
— Сейчас, мам, — ответила Олеся. — Иду.
Она оделась в старый домашний халат и вышла. Мама стояла в коридоре, прижимая руки к груди.
— Олесь, скажи мне правду. Только мне. Тебя… Ты… Тебя изна…?
Олеся посмотрела на мать. В маминых глазах плескался такой животный ужас, такая мольба сказать «нет», что Олеся поняла: правды она не вынесет. Попросту сломается. Или все расскажет отцу, и тогда точно начнется ад.
— Нет, мам, — твердо сказала Олеся, глядя прямо в глаза матери. — Говорю же, пристали пьяные, я убежала. Упала, подвернула ногу. Дед на «Волге» довез. Всё.
Ольга Александровна выдохнула, плечи её опустились — ей так хотелось дочке верить.
— Слава богу… — прошептала она, крестясь. — Слава богу. А синяк… заживет. Мы бадягой помажем. У тети Любы в аптеке мазь хорошая есть, я сбегаю сегодня, куплю.
Она обняла дочь крепко, а Олеся стояла как деревянная, опустив руки.
— Иди полежи. Может, поешь? Иди на кухню. Или лучше в спальню тебе оладушки принесу. С вареньем, милая. Как ты любишь.
Олеся развернулась и пошла в свою комнату. Дверь плотно закрыла за собой, пару секунд постояла, а потом направилась к шкафу. Достала колготки, точно такие же, какие были на ней ночью. Прошла к окну, забралась на стул и, потянувшись, взялась рукой за железную гардину. Дернула — крепкая. Выдержит. Только бы духу хватило, только бы успеть. Олеся закрыла глаза и медленно выдохнула. Совсем скоро все закончится…
Автор: Уютный уголок(G.I.R)