Их примирение было разорвано в клочья ледяным порывом ветра. Он пришёл с севера, из лесной чащи, и принёс с собой густую белую мглу. Метель налетела неожиданно, с немыслимой яростью, совершенно нехарактерной для этих мест в пору зелёной травы и первых цветов.
Ещё минуту назад над ними простиралось чистое голубое небо безмятежное, обещающее долгий тёплый день. А теперь его будто разорвали в клочья невидимые когти, и оттуда обрушилась ревущая белизна. Воздух стал плотным, непроницаемым, словно стена из ледяных иголок.
Ветер выл басовито и неистово, словно ополчившийся на мир древний зверь, жаждущий сорвать крыши с домов и вывернуть с корнем молодые яблони. Снег, крупный и колючий, летел почти горизонтально, секущий, как бич. Он мгновенно залеплял глаза, набивался за воротники, хрустел на зубах.
В деревне, ещё недавно погружённой в обеденный покой, вспыхнула паника. В окнах один за другим зажигался и тут же бессильно гас свет: хрупкая нить электричества, связывавшая Заречный с внешним миром, оборвалась, подавленная яростью стихии. Во мгле, прорезаемой лишь слепящими вихрями снега, метались тени людей. Крики терялись в общем гуле: свисте ветра, грохоте ставен, тревожном мычании скота. Дети плакали от страха, цепляясь за подолы матерей; старухи торопливо крестились, бормоча молитвы; мужчины, чертыхаясь, пытались удержать ворота, готовые сорваться с петель.
— Что за чертовщина?! — крикнул Ваня, пытаясь перекрыть оглушительный вой ветра. Он инстинктивно прикрыл Кристину плечом, отворачиваясь от ледяной пыли. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, теперь было напряжено, брови сдвинуты, губы плотно сжаты. — Таких метелей в мае у нас отродясь не бывало! Это не по природе!
Кристина прижалась к его груди, но взгляд её был прикован к бушующей стихии. Внутри всё сжалось в тошнотворный комок. Это была не просто аномальная непогода. Она чувствовала это каждой клеточкой своего пробудившегося, но ещё неокрепшего дара: кожей, нервами, самой душой. В воздухе, пропитанном льдом, висела чужая воля. Сильная. Холодная. Безжалостная.
«Баба Глаша… — пронеслось в её голове. — Это она. Опять. Всё повторяется».
— Это она, — прошептала Кристина, и слова тут же унесло и растворило в ветре.
— Что?! — наклонился к её губам Ваня, стараясь расслышать.
— Это последнее испытание! — уже крикнула она ему прямо в ухо, чтобы пробиться сквозь грохот. — Она проверяет меня на прочность! Или… или пытается добить, сломать окончательно!
Её голос дрожал, но в нём звучала не только тревога, в нём пробивалась злость. Злость на несправедливость, на жестокость, на необходимость снова сражаться, когда она только‑только начала верить в покой.
Они, спотыкаясь и проваливаясь в уже наметённые сугробы, кое‑как добрались до дома Кристины. Внутри царили холод и непроглядная темень. Ветер за толстыми стенами выл так пугающе, что дом поскрипывал и стонал под ударами, будто живое существо в агонии. Щели в оконных рамах свистели, дверь вздрагивала от каждого порыва.
Кристина стояла посреди комнаты, сжимая кулаки до боли. Пальцы дрожали, но она не позволяла себе ослабить хватку. Страх медленно, верно, как лава, сменялся гневом.
«Как она смеет? — думала она, чувствуя, как внутри разгорается огонь. — Как она, хранительница местных тайн, может так безответственно обрушивать свою мощь на целый посёлок? Из‑за нашей личной распри? Из‑за того, что я отказалась идти её путём?»
— Что будем делать? — спросил Ваня, зажигая дрожащими руками керосиновую лампу.
Её неровный, жёлтый свет отбросил на стены гигантские, пляшущие тени. Пламя подрагивало, будто живое, и в каждом его колебании чудилась тревога. В щели между ставнями свистел ветер, а за окном бушевала метель, не просто стихия, а нечто осмысленное, злое, будто сама природа обратилась против людей.
Кристина закрыла глаза, отгораживаясь от ужасающего гула. Она пыталась внутренним зрением уловить нить, прочувствовать узор этой чужой, враждебной магии. Но это было похоже на попытку разглядеть узор на ковре в кромешной тьме. Сила Бабы Глаши была старше, мудрее, глубже. Она не нападала извне, она будила то, что дремало в самой ткани этих мест: в лесе, в земле, в воздухе, хранящем память о тысячах зим.
«Она не просто проверяет меня, — пронеслось в голове Кристины. — Она хочет показать, кто здесь хозяин. Хочет сломить, заставить отступить».
— Я не знаю, — сдавленно призналась Кристина, и в её голосе, едва слышном под вой ветра, прозвучало отчаяние ученицы, осознавшей пропасть между ней и учителем. — Я не знаю, как с этим бороться. Она… она сильнее. Она и есть эта земля.
Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она чувствовала, как внутри растёт сопротивление, не только страх, но и гнев, и упрямая решимость. «Я не сдамся. Не сейчас».
В этот самый момент в дверь отчаянно постучали.
Они переглянулись в неровном свете лампы. Ваня, без лишних слов, взял тяжёлый чугунный подсвечник, конечно не оружие, но хоть какая‑то защита, и шагнул к двери.
— Кто там?
— Открывай, Ваня, своих пущай! Сгинем же тут все! — послышался сорванный голос Алёны, едва различимый в непрекращающемся завывании.
Он откинул щеколду и распахнул дверь.
На пороге, едва держась на ногах, стояли Алёна и Лизавета. Их фигуры были густо занесены снегом, лица побелели от холода и ужаса, одежда обледенела. Снежинки, словно острые иголки, всё ещё цеплялись за их волосы и ресницы.
— У нас света нет! Во всём посёлке нет! — выпалила Алёна, едва переступив порог и тут же рухнув на стул. Её голос дрожал, но она старалась говорить чётко, будто боялась потерять контроль над собой. — Телефоны — ноль, радио — шипение! И… — она перевела дух, судорожно глотая воздух, и её обычно жизнерадостное лицо исказилось страхом, — Мишка пропал! Его мать, Настя, по всем дворам метается, в голос кричит! Он днём ещё, до этой… этой вакханалии, в лес пошёл, за шишками для поделок. И не вернулся!
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.
Ледышка ужаса, сидевшая в груди Кристины, вдруг выросла в глыбу леденящего страха. Метель, вызванная злой волей. Пропавший в этой круговерти ребёнок. Это уже не было испытанием на прочность. Это было объявление войны. Без правил. И ставка в ней оказалась немыслимо высока: жизнь маленького мальчишки, который верил в привидения и боялся веника.
Кристина медленно опустилась на стул напротив Алёны. Её взгляд скользнул по лицу подруги: по бледным щекам, по дрожащим губам, по глазам, в которых плескалась паника.
«Мишка… — подумала она. — Он ещё ребёнок. Он не должен был оказаться в этом кошмаре».
Ваня стоял у двери, сжимая в руке подсвечник. Его лицо было мрачным, он посмотрел на Кристину с молчаливым призывом: «Мы должны что‑то сделать».
Лизавета, молчавшая до этого, наконец заговорила:
— Мы не можем сидеть здесь. Нужно идти искать.
Алёна всхлипнула, но тут же взяла себя в руки:
— Да, нужно. Но как? В такую метель? Мы сами потеряемся!
Ветер ударил в окно с новой силой, заставив стёкла дрожать. В комнате стало ещё холоднее…