Если эмоции — это мгновенные сигналы, направляющие поведение здесь и сейчас, а чувства — более сложные и устойчивые состояния, формирующие наши долгосрочные склонности, то желания представляют собой следующий этап: мост между внутренним миром переживаний и внешним миром поступков.
Желание рождается, когда сырая энергия эмоций и чувств, пройдя через фильтры памяти, интеллекта и разума, кристаллизуется в настойчивое внутреннее требование. Главная функция желания — сфокусировать рассеянный свет отдельных переживаний и превратить аморфное «Я чувствую» в императивное «Я хочу». В то время как эмоция говорит «Мне плохо», а чувство говорит «Мне одиноко», то желание говорит «Я хочу это изменить — и вот как». Это вектор, указывающий, к чему именно нам следует приложить свои усилия. Страх перед бедностью, смешанный с воспоминаниями о лишениях и тягой к удовольствиям, превращается в желание разбогатеть. Радость от близости, окрашенная чувством любви и мечтами о будущем, становится желанием создать семью.
Люди привыкли считать, что желания исходят из центра их «Я» и находятся в их полной власти. Более того, мы понимаем себя и других исходя из присущих нам «хочу» и «не хочу». Но, как и в случае с другими психическими состояниями, мы не контролируем свои желания и не можем быть уверены в том, чего именно нам захочется в следующий момент, поскольку они взаимозависимы с другими состояниями ума и внешней средой. Желания меняются не вследствие наших решений, а под воздействием новых условий и событий нашей жизни. Это следствия предыдущих этапов психической деятельности, которые вырастают на подготовленной почве из эмоций, чувств и актов восприятия, а затем угасают вместе с ними. Они столь же непостоянны, как и все остальное на площади нашего ума.
Теплый шерстяной свитер кажется крайне притягательным в морозном феврале, но вызывает рефлекторное содрогание в июльскую жару. Любимая песня, поставленная на бесконечный повтор, превращается в пытку, а изысканный ужин не вызовет ничего, кроме тошноты, если у нас расстроен желудок. Нет никакого «моего желания»; есть лишь временная реакция на холод, голод, скуку или другой стимул, которая исчезает, как только меняется контекст.
Желания — это не константы, а переменные, и они, строго говоря, совсем не наши, ибо рождаются из сложного переплетения внутренних и внешних обстоятельств, выходящих далеко за пределы любого конкретного индивида.
Большинство наших желаний были унаследованы нами от других людей или напрямую скопированы у них. Мы хотим то, чего хотят люди вокруг, — это называется миметическим, или подражательным, желанием. Ребенок не интересуется игрушкой, пока ее не возьмет другой ребенок. Взрослые устроены точно так же, только их игрушки дороже. Мы хотим определенную карьеру, потому что ею восхищаются в нашем кругу. Мы хотим определенный образ жизни и интересуемся теми или иными увлечениями, потому что их транслируют те, на кого мы ориентируемся. Так и работает реклама: она показывает нам счастливых людей, обладающих чем-то, и желание вспыхивает в нас, как от искры из чужого костра.
Непостоянство желаний можно проследить даже в масштабе одной секунды, и медитация дает нам эту уникальную возможность, но проще начать с более длительных временных отрезков. Утром мы готовы многим поступиться за еще один час сна, а затем мы жаждем выпить чашку чая или кофе. К полудню желание поспать и выпить кофе угасает, и на передний план выходит голод. Вечером нам хочется развлечений, общения, звуков и красок, а ближе к ночи — тишины, покоя, уединения, простоты.
Друг, чьи шутки только что казались нам веселыми и уместными, уже через час утомляет нас своей навязчивостью. Человек, без которого мы не могли представить свою жизнь, через несколько лет становится чужим, а порой и ненавистным. Друзья, с которыми мы были неразлучны в юности, превращаются в полузабытые имена в телефонной книге. Мы страстно желаем чьего-то внимания, получаем его — и вскоре начинаем тяготиться им или становимся равнодушными. Или наоборот: тот, кого мы едва замечали, внезапно становится центром наших мыслей. Если бы все эти порывы были нами и нашими, были нашей неизменной сущностью, они не растворялись бы без следа и не провоцировались бы извне.
Вспомните, чего вы страстно желали пять или десять лет назад. Возможно, сегодня эти цели кажутся вам наивными или даже смешными. То, ради чего люди сегодня готовы перевернуть мир, со временем теряет для них всякую притягательность. Дешевые пластиковые игрушки или приторно-сладкая газировка, которых нам так хотелось в детстве, воспринимаются взрослым человеком с равнодушием или отвращением. Подростковый бунт и «вечная» любовь к громкой музыке сменяются тягой к тишине и комфорту в зрелости. Еда, которая была нами горячо любима, надоедает. Попробуйте есть свое любимое блюдо каждый день. Вскоре вы дойдете до того, что вас начнет от него тошнить.
Это же происходит и с жизненными достижениями, и с вещами. Мы приобретаем их, но минует неделя, месяц, год — и объект былой страсти становится просто фоном, царапается и пылится, а его магия улетучивается. Даже самые страстные желания имеют свой срок годности и либо покидают нас внезапно, либо незримо и по капельке испаряются день за днем.
В психологии это называется гедонистической адаптацией: мы очень быстро привыкаем к хорошему, перестаем его замечать, планка ожиданий ползет вверх, а желания меняются. Из-за непостоянства аппетитов вчерашнее чудо становится сегодняшней нормой, а то, что некогда казалось роскошью, начинает восприниматься как необходимость. Это похоже на беговую дорожку: как бы быстро мы ни удовлетворяли свои «хочу» и «не хочу», ощущение счастья остается примерно на том же месте и совершает лишь небольшие флуктуации.
Классическое исследование Брикмана и коллег в 1978 г. показало, что люди, выигравшие огромные суммы в лотерею, уже через год возвращались примерно к тому же уровню счастья, который был у них до выигрыша. Новая машина, повышение зарплаты или долгожданный переезд в другую страну вызывают всплеск дофамина, но затем мозг калибрует шкалу, и то, что казалось вершиной блаженства, становится просто нейтральным фоном.
Желания непостоянны не только в силу того, что сменяют друг друга в разные моменты времени и этапы нашей жизни. Они непостоянны даже здесь и сейчас, ибо ведут внутри нас ожесточенную гражданскую войну. Мы хотим свободы — и одновременно опеки, защиты и руководства. Хотим трудиться и приложить усилие — и хотим расслабиться и побездельничать. Хотим рискнуть — и стремимся к надежности и безопасности. Жаждем близости — и боимся пострадать от нее и потерять независимость. Мечтаем о приключениях — и цепляемся за стабильность. Стремимся к успеху — и боимся ответственности и неудачи. Хотим этого — и одновременно хотим чего-то другого, что ему противоречит и мешает. Если бы «Я» было единым хозяином в доме, оно бы выбрало что-то одно. Но так как желания — это взаимозависимые процессы, они тянут нас в разные стороны, как лебедь, рак и щука, оставляя в растерянности посреди противоречий.
Неподконтрольность желаний проявляется и на более глубоком уровне. Порой мы хотим захотеть, но желание к нам не приходит. Мы знаем, что нам следовало бы хотеть прилагать больше усилий, работать над собой и усваивать новые полезные привычки. Мы понимаем это одной частью ума и хотим этого, но другие части остаются холодны и не хотят. Иногда мы можем заставить себя действовать вопреки отсутствию желания — но заставить себя желать мы не в силах. Нельзя усилием воли заставить себя полюбить то, что нам отвратительно, или разлюбить то, к чему нас тянет.
Желание не подчиняется представлениям о том, каким оно должно быть, и именно этот факт лежит в основе столь популярных сегодня поисков мотивации. Это показывает, что наши намерения относительно собственных желаний не имеют над ними той власти, на которую мы рассчитываем.
Искусство гармоничного звучания
Эмоции, чувства, настроения и желания непостоянны, ибо они сами собой возникают и сами собой уходят в зависимости как от тех переменчивых ситуаций, в которых мы оказываемся, так и от неведомых процессов в глубинах нашего бессознательного. Когда ум приходит в соприкосновение с сигналами из внешней среды, одни стороны нашей личности автоматически пробуждаются и усиливаются, а другие — засыпают и ослабевают. Мы меняемся вместе с переменчивыми условиями.
Зависимость нашего непостоянства от непостоянства среды фундаментальна и не может быть устранена. Однако существует проблема, над которой мы можем работать. Наша зависимость от происходящего слишком шаблонна, одномерна, ригидна. Мы сталкиваемся с типовым стимулом — и ум выдает типовую реакцию, но эта реакция неадекватна стимулу. Она является всего лишь омертвевшей слепой привычкой. Между нашим внутренним непостоянством и внешним непостоянством нет живой гармонии и коммуникации. Это просто провоцирующие друг друга монологи.
В хороших условиях мы хорошо справляемся с жизнью, но лишь потому, что звучание условий попадает в такт нашему собственному заученному звучанию. Как только эти условия меняются, возникает диссонанс, и мы, не умеющие чутко перенастраивать свое звучание, надолго становимся его жертвами.
Когда что-то идет не по плану, мы поддаемся гневу и впадаем в безрассудство, ибо такова заложенная в нас ригидная реакция, хотя адаптивным ответом на ситуацию было бы принять изменившиеся реалии, гибко перестроиться и начать решать возникшие проблемы со спокойствием и любовью. Когда мы сталкиваемся с неопределенностью, мы цепенеем от тревоги и поддаемся бесконечным сомнениям, что только оглупляет нас, лишает времени и сил. Когда мы видим чужой успех, в нас поднимается отравляющая ум зависть, хотя мы могли бы извлечь некоторые уроки из этого успеха, порадоваться тому, что желаемое в принципе достижимо, и вдохновиться им на движение по своему пути. Когда мы переживаем утрату, мы нередко озлобляемся и ожесточаемся, замыкаемся в себе и начинаем отталкивать других людей, хотя гораздо мудрее было бы понять неизбежность утрат для любого живого существа и потому еще больше открыться любящему контакту с собой и миром вокруг.
Наши автоматические реакции — это древние программы, написанные для другого мира, которые продолжают выполняться в нас по инерции раз за разом и поколение за поколением. Это эхо древних угроз, звучащее невпопад в совершенно иных условиях и порождающее страдание там, где могла бы быть радостная свобода.
Вот почему благоприятные обстоятельства — это ненадежное зеркало для самопознания. Мы можем понять, насколько освобожден наш ум, лишь в трудных условиях, когда появляется сопротивление нашему внутреннему звучанию. Только так появляется возможность понять, умеем ли мы перенастраивать свои внутренние инструменты и играть какую-то иную музыку — или мы способны играть лишь инсталлированные в нас заводские мелодии.
Чтобы проиллюстрировать это, Будда рассказал своим ученикам одну поучительную историю [1].
В городе Саватхи жила богатая домохозяйка по имени Ведехика. Среди соседей она славилась своим мягким и кротким нравом. Говорили, что она никогда не повышает голос. У Ведехики была служанка по имени Кали — умелая и трудолюбивая женщина, которая поднималась с первыми лучами солнца и исправно вела хозяйство. Однажды Кали задумалась:
«Моя госпожа никогда не выказывает гнева. Действительно ли она свободна от злости или же она просто не проявляет ее, потому что я так хорошо делаю всю работу за нее?»
Тогда Кали решила устроить проверку. На следующее утро она встала позже обычного. Ведехика нахмурилась и сделала замечание, но не более того. На следующий день Кали встала еще позже. Хозяйка рассердилась уже не на шутку и принялась браниться грубыми словами. На третий день Кали встала, когда солнце было уже высоко. Ведехика, вне себя от гнева, схватила скалку и ударила свою служанку по голове, так что кровь потекла из раны.
Кали вышла к соседям, показала им разбитую голову и сказала:
«Посмотрите, какова на самом деле эта мягкая, спокойная и кроткая женщина! Вот что она сделала со своей единственной служанкой только за то, что та встала поздно!»
С того дня за Ведехикой закрепилась слава жестокой, грубой и вспыльчивой хозяйки.
Поведав историю о Ведехике, Будда обратился к своим монахам с такими словами:
«Точно так же, монахи, бывает так, что некий монах чрезвычайно великодушен, смиренен и спокоен до тех пор, пока неприятные слова не коснутся его. Но когда неприятные слова касаются его – вот тогда и можно понять, насколько этот монах действительно добрый, мягкий и спокойный».
Доброта Ведехики была проявлением, возникавшим при определенных условиях — когда все шло гладко, когда Кали работала хорошо и между ними не было трения. Как только условия изменились, проявилось совсем другое качество ее личности — гнев, который до той поры дремал. Он не возник из ниоткуда — он все время был в ней, как семя, ожидающее подходящих условий для прорастания. В буддистской психологии этот дремавший в ней гнев описывается термином anusaya — «скрытые склонности».
Мужество, доброта и покой, которые проявляются, лишь когда все идет хорошо, не есть истинные качества. Они не пребывают в прямом контакте с истиной мира — с его изменчивостью. Они хрупкие и поверхностные и представляют собой всего лишь случайное совпадение нашего заученного звучания и звучания мира. Только тот, кто научился оставаться мужественным, добрым и спокойным среди невзгод и лишений, развил в себе подлинные благие качества.
Чем менее развит наш ум, тем более шаблонно наши переживания и поступки отражают внешние обстоятельства. За типовыми стимулами идут те же самые типовые реакции: как на конвейере, как у робота. Мы переживаем радость, счастье, упоение и покой — но лишь тогда, когда в нашей жизни все складывается хорошо. Когда же обстоятельства меняются — а это неизбежно происходит, — мы страдаем, разочаровываемся, гневаемся и жаждем. Когда хорошо, нам хорошо. Когда плохо, нам плохо. Все очень одномерно и прямолинейно. Мера нашей свободы чрезвычайно мала.
Не умея играть свою музыку, человек является безвольной марионеткой установленных в нем простейших мелодий и тех случайностей внешнего мира, которые нажимают в нем на кнопки. Не начав освобождать свой ум, — освобождать его от этих ригидных шаблонов, — мы не знаем себя по-настоящему. Мы просто крайне нетворческим образом отражаем положение дел вовне. Положение же дел вовне, мягко говоря, не очень, а загруженные в наш мозг мелодии наполнены диссонансами и тысячью оттенков горечи. Из-за этого тот, кто полагается на доставшийся ему музыкальный багаж, обрекает себя на весьма блеклое и горестное существование.
Духовная практика есть то единственное, что учит нас сочинять и играть новую музыку. Она учит нас чувствовать ритм жизни и гибко перенастраивать свой ум в согласии с ним; она знакомит нас с инструментами ума и показывает, как ими пользоваться — но не грубой силой контролера, а чуткими и уверенными движениями прирожденного музыканта.
Коммуникация вместо контроля
Непостоянство мира и непостоянство ума невозможно контролировать, ибо делать это некому и нечем. Порой мы действительно используем выражения, наподобие «овладеть своим умом», «управлять восприятием» и даже «контролировать свои эмоции», но эти грубые обозначения нужны лишь для удобства и разнообразия речи. Это необходимые уступки сложившимся традициям передачи смыслов.
Нет никаких проблем в том, чтобы употреблять слово контроль в подобном метафорическом значении, но только если мы отдаем себе отчет в том, что это на самом деле означает. Нужно всегда делать для себя мысленную пометку возле этих привычных нам слов, объясняющую их истинное значение. Тот контроль за жизнью и умом, который благ и возможен, совсем не похож на то, как водитель управляет автомобилем, пользователь — компьютером или начальник — подчиненным. Это скорее общение на равных, искренняя коммуникация без заготовленного итога.
Точка начала всякой коммуникации есть умение слушать, то есть внимательное и свежее осознание. Наблюдая за непостоянством ума в медитации, мы осознаем, что нет смысла цепляться за проносящиеся в нас переживания и бесконечное мельтешение из «хочу» и «не хочу». Это не константы и не наши личные характеристики, а весьма своевольные продукты мимолетного контакта чувств с объектами. Эмоции и чувства, настроения и желания на самом деле не принадлежат нам. Они быстротечны и взаимозависимы, и они не могут быть удержаны. К чему тогда цепляться за них?
Ничто из желаемого не остается желанным навсегда — и в этом не трагедия, а освобождение. Цепляние за то, чтобы состояния ума были такими, а не иными, и попытка принудить их превратиться во что-то новое — бессмысленны и ведут к страданию. Поняв это, мы можем отпустить. Немного отпустив их, мы чувствуем небольшое облегчение. Отпустив их еще больше, мы чувствуем большое облегчение — и так далее, вплоть до полного освобождения ума.
Понимая это, мы все более отказываемся от попыток контролировать свои желания. Такой свободы у нас нет и никогда не было, и все, что рождается по итогу, есть страдание и затуманивание ума. Вместо этого мы, подобно садовникам, заботимся о них, культивируем их и создаем условия для их процветания. Такая свобода у нас есть.
Вы не можете силой приказать себе стать другими. Попытка переделать себя, как если бы мы были механизмом на столе инженера, приведет только к фрустрации. Мы, однако, можем коммуницировать с собой и миром, и это породит самые благие перемены из тех, которые только возможны во всякой сложившейся ситуации. Для этого нам нужно освоить три искусных действия…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2025 г.)