— А этот сарай мы снесём первым делом. Тут бассейн будет, с подогревом. И плитку нормальную положим, а то эти дорожки — смех один, ноги переломать можно.
Виктор Петрович замер с секатором в руке за кустом разросшейся сирени. Он узнал голос невестки. Яна говорила громко, по-хозяйски, не стесняясь, будто находилась в чистом поле, а не на участке, где каждый гвоздь был вбит руками его отца или его собственными. «Сарай», о котором шла речь, был любовно обшитой вагонкой мастерской, где Виктор Петрович проводил вечера, вырезая наличники.
— Яночка, а хватит места-то? — поддакнул грудной, прокуренный бас. Это, видимо, тёща, Людмила Ивановна. — Тут же грядки эти убогие везде. Картошка, поди?
— Ой, мам, да какая картошка! Димка всё выкорчует. Я сказала — газон нужен, как в Европе. А старики… ну, пусть на балконе укроп выращивают, если приспичит. Дача-то теперь наша считай.
Виктор Петрович медленно опустил руку. Листья сирени зашуршали, скрывая его побледневшее лицо. Он посмотрел на стоящий поодаль летний флигель — маленькую кухню, куда они с женой, Еленой Николаевной, унизительно переселились два часа назад, чтобы «не смущать молодёжь».
Всё началось четыре дня назад.
Дмитрий приехал к родителям сам не свой. Мял в руках кепку, бегал глазами по комнате, то садился, то вскакивал. Елена Николаевна сразу почуяла неладное — материнское сердце не обманешь, оно тревогу ловит быстрее радара.
— Мам, пап… тут дело такое, — начал Дима, глядя в пол. — У Яны юбилей в субботу. Тридцать лет. Дата, сами понимаете.
— Понимаем, сынок, — кивнул отец. — В ресторане будете?
— Да какой ресторан… — Дима махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Цены сейчас — космос. Яна хочет на природе. Шашлыки, воздух, все дела. Родственники приедут из области. Человек десять, может, чуть больше.
Родители переглянулись. Дача для них была местом тишины. Святилищем, где пахло сушёной мятой, старым деревом и покоем. Гости Яны ассоциировались с чем угодно, но только не с покоем. Прошлый визит её родни закончился горой битой посуды и пропажей набора мельхиоровых ложек, о чём Елена Николаевна так и не решилась сказать сыну.
— Дим, — осторожно начала мать, поправляя скатерть. — Ты же знаешь, мы с отцом шум не любим. Да и места у нас… Дом-то не для банкетов.
— Мама, ну пожалуйста! — взмолился сын, и в его голосе прозвучали те самые жалобные нотки, которым Елена Николаевна не могла отказать ни когда ему было пять, ни сейчас, когда ему стукнуло тридцать два. — Яна всем уже растрезвонила, какая у нас «усадьба». Она перед тёткой своей хочет похвастаться, понимаешь? Для неё это важно. Статус, все дела. Я вас очень прошу. Вы можете в летней кухне переночевать? Там же диван есть. Мы вам мешать не будем, честное слово!
Виктор Петрович хотел было возразить, напомнить, что «усадьба» — это плод их сорокалетнего труда, а не декорация для чужих амбиций. Но он посмотрел на жену. Лена, добрая душа, уже сдалась. Она не умела говорить «нет», особенно если речь шла о «счастье» единственного сына.
— Ладно, — вздохнул тогда отец. — Но с условием: порядок, никакой пьянки до утра и… берегите сад. Я только пионы подвязал.
И вот наступила суббота.
Кортеж из трёх машин подкатил к воротам. Из головного, взятого в кредит кроссовера Дмитрия, выплыла Яна. В ярко-красном платье, на шпильках, которые тут же увязли в мягкой после дождя земле, она оглядела участок с видом инспектора, приехавшего описывать имущество должников.
Следом вывалилась шумная толпа. Людмила Ивановна — женщина необъятных размеров в леопардовой блузке, её сестра с мужем, какие-то подруги Яны с кавалерами и, конечно, Коля. Девятилетний племянник Яны, сын той самой сестры. Мальчик, чьё воспитание, похоже, доверили стае диких обезьян.
— Ну, здравствуйте, хозяева! — гаркнула Людмила Ивановна вместо приветствия, вручая Елене Николаевне пакет с дешёвым соком. — А что ворота такие узкие? Мы еле пролезли!
— Добро пожаловать, — сдержанно кивнула Елена Николаевна, стараясь не замечать, как один из гостей, грузный мужчина с красным лицом, уже пристраивает ящик пива прямо на клумбу с бархатцами.
— Мам, пап, вы идите, отдыхайте, — засуетился Дмитрий, подталкивая родителей в сторону летней кухни. Вид у него был виноватый и затравленный. — Мы тут сами.
Виктор Петрович и Елена Николаевна ушли в своё добровольное изгнание. Флигель был уютным, но тесным. Из окна открывался вид на веранду основного дома, и то, что они видели, заставляло сердце обливаться кровью.
Музыка загрохотала так, что, казалось, старые яблони начали вибрировать в такт басам. Стол на веранде, который Елена Николаевна накрыла своей лучшей скатертью, мгновенно превратился в хаос. Одноразовые тарелки, пакеты с чипсами, бутылки — всё это навалили горой, отодвинув в сторону заботливо приготовленный матерью пирог с рыбой.
— Витя, давай чайку попьём, — тихо предложила Елена Николаевна, стараясь отвлечь мужа. Она видела, как у него ходят желваки.
Но чай не лез в горло. Снаружи доносились визги, хохот и звон стекла.
— Смотри, что творит, — прошептал Виктор Петрович, прильнув к занавеске.
Коля, предоставленный сам себе, нашёл развлечение. Он отломил ветку от молодой груши, которую Виктор прививал три года, и теперь хлестал ею по воде в бочках для полива. Грязные брызги летели во все стороны, попадая на свежевыкрашенную стену дома.
— Коля! — крикнул Дмитрий, пробегая мимо с шампурами. — Перестань!
— Отстань от ребёнка! — тут же раздался голос Яны. — Ему скучно! Лучше бы качели нормальные поставил, а не указывал.
Дмитрий ссутулился и промолчал. Виктор Петрович сжал кулаки.
— Спокойно, Витя, спокойно, — Елена Николаевна положила руку ему на плечо. — Завтра уедут. Потерпим. Ради Димы.
Но терпение — ресурс исчерпаемый.
Ближе к вечеру небо затянуло тучами, и начал накрапывать дождь. Вся шумная компания, гогоча и толкаясь, повалила в дом. Родители остались во флигеле, слушая, как дождь барабанит по крыше, а из дома доносится топот, словно там гарцует кавалерийский полк.
— Голова разболелась, сил нет, — пожаловалась Елена Николаевна, потирая виски. — Вить, у меня таблетки в доме остались, в спальне на тумбочке. Сходи, а? Или нет, я сама. Неудобно тебя гонять.
— Сиди, я принесу, — Виктор Петрович встал, накинул дождевик. — Заодно посмотрю, не разнесли ли они там всё.
Но Елена Николаевна уже поднялась. Ей почему-то стало страшно отпускать мужа одного — слишком уж тяжёлым был его взгляд весь вечер.
Они вошли в дом через чёрный ход. В коридоре стоял запах перегара и дешёвых духов. В гостиной гремела музыка, кто-то танцевал, едва не сшибая торшер. Но самое страшное открылось, когда они заглянули в большую комнату, соединённую с кухней.
На новом бежевом диване, который родители купили всего месяц назад, откладывая с пенсии полгода, прыгал Коля. Он был в уличных кроссовках. Грязные, налипшие комья земли отлетали от подошв и впечатывались в светлую обивку. В одной руке мальчик держал надкусанный кусок жирного шашлыка, а в другой — открытую банку с яркой оранжевой газировкой.
— Выше! Выше! — подзуживала его мать, сестра Яны, сидевшая в кресле с сигаретой в руке (в доме, где никогда не курили!).
В этот момент Коля, войдя в раж, оступился на мягкой подушке. Банка с газировкой выскользнула, описала дугу и фонтаном оранжевой липкой жижи залила спинку дивана, подлокотники и светлый ковёр на полу.
Повисла секундная пауза.
— Ой, блин, — хохотнула сестра Яны. — Ну ничего, высохнет.
Елена Николаевна ахнула, прикрыв рот рукой. Этот звук перекрыл даже музыку. Она смотрела на испорченную вещь не как на мебель, а как на плевок в душу. На то, как пренебрегли их трудом, их домом, их жизнью.
— Что вы делаете? — голос её дрожал, но прозвучал отчётливо в наступившей тишине. — Как вам не стыдно? Это же новый диван… Мы просили разуваться…
Из кухни вышла Яна с бокалом вина. Увидев свекровь, она закатила глаза.
— О, началось, — протянула она, и в её голосе было столько яда, что хватило бы отравить колодец. — Елена Николаевна, вы зачем пришли? Контролировать? Мы же договаривались — территория наша на сегодня.
— Яна, — Виктор Петрович шагнул вперёд, заслоняя жену. — Ребёнок испортил вещь. Взрослая женщина курит в комнате. Вы превратили наш дом в свинарник.
Яна резко поставила бокал на стол, расплескав вино.
— Ваш дом? — она усмехнулась, оглядываясь на притихших родственников, ища поддержки. — Давайте не будем, Виктор Петрович. Мы все знаем, что этот дом Дима купил. Он просто записан на вас, чтобы налоги не платить, или что вы там придумали. Так что не надо тут из себя хозяев строить. Дима мне всё объяснил.
В комнате стало тихо. Дмитрий, стоявший у окна, побледнел до синевы. Он вжал голову в плечи, мечтая провалиться сквозь пол прямо в подвал, к банкам с огурцами.
— Дима купил? — переспросил Виктор Петрович очень тихим, спокойным голосом. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего пьяный гость в углу перестал жевать бутерброд.
— Ну да! — Яна упёрла руки в боки. — Он вкладывался, он ремонт планировал. Вы тут просто доживаете, уж простите за прямоту. Мы с Димой решили, что осенью начнём перестройку. Мне эта ваша «романтика» дачная даром не сдалась. Так что диван этот ваш совковый мы всё равно бы выкинули. Коля просто ускорил процесс.
Людмила Ивановна одобрительно хмыкнула:
— Правильно, доча. Молодым дорога. А вы, сваты, не жадничайте. Вам-то куда столько места?
Елена Николаевна посмотрела на сына. В её глазах не было злости, только безмерная, глубокая тоска.
— Дима, это правда? Ты сказал жене, что дом… твой?
Дмитрий молчал. Его молчание было громче любого крика. Он не мог поднять глаза на мать. Он врал. Врал, чтобы казаться значительнее, чтобы Яна, красивая, недоступная Яна, выбрала его. Врал, что родители переписали на него квартиру. Врал, что дача — его собственность, просто «родители привыкли тут копаться». Он создал воздушный замок, и теперь этот замок рушился, погребая его под обломками.
— Значит, так, — голос Виктора Петровича окреп. Он выпрямился, и вдруг показалось, что он стал выше ростом и занял собой всё пространство комнаты. — Слушайте внимательно, потому что повторять я не буду.
Он обвёл взглядом притихшую толпу, задержавшись на наглой ухмылке Яны.
— Этот дом строил я. Сам. Фундамент заливал я. Стены поднимал я. Крышу крыл я. Каждая доска здесь куплена на мои деньги. Никаких дарственных, никаких «переписали» не существует в природе. И квартира в городе, где вы живёте, приватизирована на меня и Елену Николаевну.
Улыбка сползла с лица Яны, как старая краска.
— В смысле? — её голос сорвался на визг. — Дима, что он несёт? Ты же говорил… Ты же показывал…
— Дима здесь — гость, — продолжал Виктор Петрович, не глядя на сына. — Такой же, как и вы. Только вот гости бывают желанные, а бывают — хамы. Вы, господа, перешли черту. Я терпел ваши выходки ради сына. Но когда вы унижаете мою жену и разрушаете то, что нам дорого, моё терпение заканчивается.
— Да он врёт! — взвизгнула Людмила Ивановна. — Димка, скажи им! Ты же хозяин!
Все посмотрели на Дмитрия. Тот стоял, прислонившись к подоконнику, и выглядел как человек, которого только что вытащили из-под катка.
— Это правда, — выдавил он из себя хрипло. — Папа прав. Всё их. У меня… у меня ничего нет. Только машина. И та в кредите.
Повисла гробовая тишина. Слышно было только, как капает оранжевая газировка с дивана на пол: кап… кап… кап.
Лицо Яны исказилось. Это было уже не лицо капризной красавицы, а маска фурии. Её мир, построенный на расчёте, на уверенности в удачной партии, рухнул в одночасье. Оказалось, что она не хозяйка усадьбы, а просто жена обычного парня без гроша за душой, живущая в чужой квартире из милости.
— Ты… — прошипела она, поворачиваясь к мужу. — Ты нищеброд! Ты врал мне два года?! Ты водил меня за нос?!
— Яна, я любил тебя… — начал было Дмитрий.
— Любил?! — заорала она так, что зазвенела посуда в серванте. — Да пошёл ты со своей любовью! Я время на тебя тратила! Молодость губила! А ты — ноль! Пустышка! И семейка твоя — убогие куркули!
Она схватила со стола свою сумочку, едва не смахнув тарелки.
— Мама! Собирайся! Мы уезжаем! Я ни секунды не останусь в этом сарае!
Гости засуетились. Хмель выветрился мгновенно. Люди хватали куртки, сумки, кто-то допивал на ходу, кто-то прятал в карман недоеденный апельсин. Словно тараканы, когда на кухне включили свет, они спешили покинуть неудобное пространство.
Через пять минут во дворе хлопнули двери машин. Взревели моторы. Дмитрий не двинулся с места. Он не побежал за женой, не стал умолять вернуться. Он словно окаменел.
Виктор Петрович тяжело опустился на стул. Елена Николаевна тихонько плакала, прижав платок к губам. Она плакала не из-за дивана, и даже не из-за хамства. Ей было жаль сына, с которого только что, болезненно и с мясом, содрали розовые очки.
Дмитрий отлип от подоконника. Он медленно обвёл взглядом комнату. Грязные следы на полу, перевёрнутые стулья, пятна на скатерти. И огромное, оранжевое пятно на диване. Он посмотрел на родителей. Отец сидел прямой, жёсткий. Мать вытирала слёзы.
Он вдруг увидел их. Не как ресурс, а как людей. Стареющих, любящих, которых он предал ради красивой картинки и женщины, которая его никогда не любила.
— Пап… Мам… — голос его дрожал. — Простите меня.
Виктор Петрович посмотрел на сына долгим взглядом. Потом встал, подошёл к хозяйственному шкафу и достал ведро и тряпку. Налил воды из чайника.
— Словами тут не поможешь, Дима, — сказал он, ставя ведро перед сыном. — Бери. Оттирай. И диван, и совесть свою. Работы много.
Дмитрий молча опустился на колени перед испорченным диваном. Он макнул тряпку в воду. Вода была тёплой. Он начал тереть пятно — яростно, сильно, до боли в пальцах. С каждым движением ему становилось легче, словно вместе с грязью уходила ложь, в которой он жил последние годы.
Виктор Петрович подошёл к жене, обнял её за плечи и прошептал:
— Ничего, Лена. Ничего. Главное — прозрел. А диван… перетянем.
За окном дождь смывал следы чужих колёс, очищая дорогу к их дому. Теперь здесь снова было тихо.