Замок Мрачных Воронов встречал Новый год с таким энтузиазмом, с каким зубной врач берётся за корневой канал. Подготовка велась согласно «Ежегодному циркуляру о праздновании зимнего солнцестояния в родовых владениях Воронов», том II, раздел «Н», пункты 7-33, известному в народе как «Устав тоскливого веселья».
Согласно Уставу, в канун праздника полагалось:
1. Вывесить на ворота венок из еловых ветвей, перевитых чёрным шёлком (символ жизни, скованной традицией).
2. Зажечь ровно сто сорок четыре свечи в Большой трапезной (дюжина дюжин — число сакральное).
3. Подать к столу салат «Изумрудная слава» — блюдо, рецепт которого хранился в сейфе вместе с фамильными драгоценностями и завещанием бабушки-основательницы, грозившей с того света всякому, кто посмеет заменить в нём каперсы на оливки.
Ответственным за исполнение Устава был управляющий Годвин, человек, чья душа, казалось, была переплетена не нервами, а пунктирными линиями из должностной инструкции. Он носил чёрный камзол, который никогда не мялся, и часы, которые никогда не спешили. Его жизнь была перфектным механизмом, пока в неё не вмешался кот Плюш.
Плюш был не просто котом. Он был живым воплощением хаоса, завёрнутым в рыжую пушистую оболочку. Его предки, как гласила легенда, пришли в замок вместе с первыми камнями, чтобы ловить мышей. Плюш же мышей презирал. Его идеалом было тёплое место, полная миска и абсолютное игнорирование любых Уставов. Он спал по двадцать часов в сутки, а оставшиеся четыре тратил на то, чтобы смотреть на слуг таким взглядом, будто знает все их мелкие грехи и просто ждёт удобного момента для шантажа.
Повариха Агата, женщина, чья фигура напоминала укреплённый бастион, а голос — звук рвущейся кольчуги, относилась к Плюшу с суеверной ненавистью. Она была жрицей кулинарного культа «Изумрудной славы». За три дня до праздника она впадала в священный транс: чистила тридцать три перепелиных яйца пинцетом, рубила ветчину особым тесаком, перешедшим к ней по наследству, и готовила соус «Плач Феникса» в полной темноте, шепча заклинания на забытом диалекте.
Вечером 31 декабря Годвин провёл финальный инструктаж. Свечи? Расставлены по лекалу. Венок? Повёрнут на три градуса востока, как предписывает приложение к Уставу. Салат? Агата только что водрузила его в центр стола — хрустальная гора, сверкающая майонезными снегами и усеянная зелёными «изумрудами» горошка.
— Объект соответствует спецификации, — констатировал Годвин, делая пометку в планшете.
Он не заметил, как из-за печи выползло рыжее облако. Плюш, разбуженный непривычной суетой и божественным ароматом трюфельного масла, медленно, с достоинством монарха, проследовал к столу. В его глазах светился интерес высшего порядка.
Агата отвернулась на секунду — проклинать поставщика, приславшего укроп «без должной пушистости». Этой секунды хватило.
Плюш не прыгнул. Он воспарил. С молчаливой грацией он преодолел расстояние от пола до стола и мягко приземлился в самое сердце «Изумрудной славы». Хрусталь звякнул. Майонезная гора поддалась под его весом. Кот развернулся, уткнулся носом в слой ветчины, сладко потянулся и замер, издав глубокое, довольное урчание.
На кухню в этот момент зашла горничная. Она увидела картину: сияющий салатник, в центре которого, как рубин в короне, покоился рыжий кот. Она фыркнула. Потом засмеялась. Звонкий, раскатистый смех эхом прокатился по каменным сводам.
Этот звук, как ледяная игла, пронзил слух Агаты. Она обернулась. Увидела. Её лицо прошло все стадии гнева: от мелового оттенка до цвета варёной свеклы. Она не закричала. Она прошипела, и в этом шипении слышалось лопанье жил и крушение мироздания.
Годвин, услышав непредусмотренный Уставом катарсис, вернулся в зал. Его взгляд упал на салатник, на кота, на Агату, замершую в позе античной трагедии. В его идеально откалиброванном мозгу что-то щёлкнуло и сломалось. Он не видел проблемы. Он видел антисистему. Четвероногое, мурлыкающее опровержение всех пунктов, параграфов и приложений.
А в Большой трапезной молодой барон Эдмунд, наследник, уже пятый раз подходил к часам. Ему было восемнадцать, и весь этот готический фарс с чёрными венками и сакральным числом свечей наводил на него тоску. Он мечтал, чтобы что-нибудь случилось. Хоть что-нибудь.
И оно случилось.
В трапезную внесли новый, экстренно приготовленный салат. Он подавался не в хрустале, а в простой фаянсовой супнице. И он был багровым. Отчаявшаяся Агата, в порыве ярости, вывалила в него всю банку свёклы. Блюдо напоминало последствия небольшого, но эмоционального сражения.
Когда часы пробили полночь, барон Эдмунд поднял бокал. Он посмотрел на багровый салат, на Годвина, чьё лицо было похоже на маску человека, увидевшего призрака бухгалтерской ошибки, и на довольного Плюша, вылизывавшего лапу у камина. И впервые за много лет барон искренне улыбнулся.
— За Новый год, — сказал он, и в его голосе прозвучала нота настоящей, непредписанной Уставом надежды. — Пусть он будет… живым.
Плюш, услышав звон бокалов, лениво открыл один глаз. В его зрачках отразилось пламя сотни сорока четырёх свечей. Кажется, он тоже улыбнулся. Но это, конечно, всего лишь игра света и тени. Или нет? В замке Мрачных Воронов в эту ночь рухнули не только планы, но и кое-какие непреложные истины. Оказалось, что самый совершенный порядок можно разрушить, не прилагая усилий. Достаточно просто быть. Быть тёплым, пушистым и совершенно безучастным к любым циркулярам. И в этом была странная, уютная свобода.
Согласно п. 7 условий конкурса участники, приславшие свои произведения подтверждают авторство и дают согласие на безвозмездное воспроизведение рассказов на странице Литературного сообщество «Леди, Заяц & К» и на канале Дзен Литературного сообщество «Леди, Заяц & К». Это чтобы их абсурд имел законные основания.
Согласно п. 7 условий конкурса участники, приславшие свои произведения подтверждают авторство и дают согласие на безвозмездное воспроизведение рассказов на странице Литературного сообщество «Леди, Заяц & К» и на канале Дзен Литературного сообщество «Леди, Заяц & К». Это чтобы их абсурд имел законные основания.