1939 год. Свердловск
В четыре часа утра, когда город еще спал, Варвара Потапова, закутавшись в старенький, потертый до дыр платок, торопливо накидывала на себя пальто. Она старший пекарь, ей требуется прибыть на работу раньше всех, даже раньше той заносчивой девчонки Дарьи, которая недавно стала работать у них и теперь считает, что раз она образование имеет, то у неё есть все возможности занять место Вари, вот и выслуживается.
Варе было всего двадцать пять лет, но она уже познала горечь утраты и потерянную любовь - молодая женщина стала вдовой два года назад, когда муж Петр не вернулся после ночной смены на заводе, и нашли его в одной из подворотен. В тот день он получил зарплату и был ограблен и убит.
"Вдова в расцвете лет", так поговаривали соседки и смотрели на неё с жалостью, сватая то одного знакомого, то другого. Но Варя всех "женихов" отвергала, потому что мысли о Пете не отпускали её, и любовь к нему никуда не делась, она жила вместе с щемящей тоской и душевной болью.
А еще ей некогда было думать о себе, ведь на руках у Варвары была трехлетняя дочь Сонечке и мама Галина Степановна. Бывшая учительница пения, чей голос когда-то радовал публику в местном клубе, теперь не могла откашляться. Чахотка завладела женщиной и не отпускала из своих цепких лап. Не помогали даже лекарства, что врачи ей прописывали.
Варвара на цыпочках подошла к дочкиной кроватке, наклонилась, вдохнула запах детских волос и поправила одеяло. Потом резко выпрямилась и направилась к двери.
***
- Варюш, пришла? – крикнула Марфа, здоровенная женщина-пекарь, что трудилась в ночную смену.
- Пришла.
- Ты все раньше и раньше приходишь. Вон, кстати, и Дарья тоже топает. Ей-то чего не спится, коли смена только через час начинается?
- За работу переживает, - усмехнулась Варвара.
- Слыхала, что она подала заявление о назначении её старшим пекарем смены. Интересно, какой? Меня подсидеть хочет, или тебя?
- А может, нас обеих? - фыркнула Варя и вышла из-за ширмы, завязывая фартук поверх рабочей робы.
Но не успела Марфа ответить, как вошла Дарья и с какой-то неприятной улыбкой посмотрела на Варю:
- Ой, Варвара, а ты что так рано пришла?
- Я-то понятно, старшая смены. А вот тебе что неймется?
- Ну как же, я радею за производство, прошение подала на повышение. Варвара, ну чего ты лоб морщишь? Разве не лучше ли, чтобы старшим смены был человек с образованием?
- А опыт как же? Я с шестнадцати лет тут тружусь, уж поболее вас, ученых, разбираюсь, - стараясь сдерживать злость и раздражение, ответила Варя. Что эта девчонка себе позволяет?
- Ну посмотрим, что начальство решит, - хмыкнула Дарья.
Но начальство отклонило её заявление, так как их вполне устраивала Варвара, к которой не было никаких претензий и нареканий.
***
Через две недели в цех к концу смены пришли трое в форме.
– Варвара Игнатьевна Потапова? - они вошли бесцеременно, ступая своими грязными сапогами по чисто вымытому полу, не обращая внимания на вопли уборщицы и её попытки выдать им халаты.
Она кивнула, глядя на них с любопытством и под ложечкой неприятно заныло от страха.
- Так и есть. Старшая смены. А в чем дело, товарищи? Кого-то ищете?
- Вас и искали. Собирайтесь и следуйте за нами.
- Зачем? Что я сделала?
- А разве вы не догадываетесь по какому делу мы пришли? Хватит тут глаза удивленные делать!
Внутри у нее все оборвалось, она и правда не понимала, зачем за ней пришли, но уже догадывалась, что дело плохо... Медленно она сняла фартук и повесила его на гвоздь, пальцы её не слушались, а в мыслях пронеслось детское лицо.
- Дочка, моя Сонечка.. И там мама больна. Я не могу надолго задержаться.
– На месте разберемся надолго задержитесь, или домой пойдете, - отрезал один из них, избегая ее взгляда. Второй взял ее под локоть, не сильно, но Варя поняла, что вырываться не стоит.
Ее повели мимо пекарей, глаза которых были полны ужаса. Но никто не сдвинулся с места, никто не вступился. Марфа, принявшая смену, вздрогнула и глянула на Дарью, та же опустила глаза и вдруг заявила:
- Чего мы все стоим? Наша смена кончилась. Завтра, если Варвара не придет, мы сами будем управляться.
***
- Почему меня задержали? - тихо спросила Варя, глядя в глаза следователю в темном кабинете с единственной тусклой лампочкой над столом.
- За кражу.
- Какую кражу? - её глаза округлились от ужаса.
- Вот показания гражданки Тумановой Дарьи Владимировны. "Потапова В.И., используя свое служебное положение, систематически расхищала социалистическую собственность, вынося из цеха муку с целью продать.
- Но это ложь! - вскрикнула Варя и вскочила со стула.
- Ну как же. Вот еще одни показания, очень схожие с показаниями Тумановой. От Лебедевой Олеси Александровны.
Варя готова была зарыдать - Олеся! Безрукая девчонка, которая постоянно портила выпечку, и когда в последний раз спалила противень кренделей, она была переведена в уборщицы. Но Варвара ведь постаралась как могла скрыть факт порчи. И это благодарность? Вероятно, Дарья пообещала ей, что если станет старшей смены, то вернет её в пекаря.
Ей не дали сказать ни слова по сути, не слышали её оправданий. Ей не дали даже проститься с дочерью. Два свидетеля, два листка с показаниями... А потом еще хуже - провели ревизию и на самом деле выявили недостачу в два мешка, и никакие потери не могли компенсировать это количество. Варвара догадывалась, куда делась мука, но разве её слова что-то значили?
Шесть с половиной лет исправительно-трудовых лагерей...
После вынесения приговора, на котором сидела её рыдающая мать и испуганная плачущая Сонечка, Варвара потеряла сознание. Но её быстро привели в чувство.
***
Товарный вагон... Она сидела на голых досках, прижавшись к холодной стенке, и смотрела в черное квадратное окошко, зарешеченное снаружи и думала о маме и Сонечке, роняя слёзы.
А в это время Галина Степановна просто перестала бороться - дух ее сломался окончательно. Она умерла через месяц после приговора, а трехлетнюю Сонечку соседи сдали в детский приемник, откуда она попала в детский дом. Комнату опечатали и скудные вещи конфисковали. Стеллаж с книгами Галины Степановны пошел на растопку.
Как будто никогда не было Варвары Потаповой, её матери и дочери в этой комнате...
Вскоре туда поселят других людей и от бывших соседей останутся только смутные воспоминания.
***
Холод в лагере будто бы был частью наказания для осужденных. Она и не могла вспомнить, были ли у них теплые дни. Казалось, что всегда её руки мерзли, и она не могла их отогреть своим слабым дыханием.
Валка леса в женской бригаде, топоры, пилы, бесконечные стволы, спина, гнущаяся под тяжестью штабелей.
Смерть здесь была обыденностью: от истощения, от болезни, от пули конвоира за попытку сделать шаг в сторону. Но Варвара выжила..
Её держала дочь, с которой Варвара мечтала потом соединиться. А мама... Она знала, что её больше нет. Ей разрешено было писать письма, но она отправила только два, ответ пришел на последний от соседки, в котором та всё и рассказала - про то, что мамы больше нет, что дочка её в детском доме.
Здесь, в лагере, они тоже почувствовали отголоски войны, начавшейся в июне 1941 года. У них ужесточили пайки, работы стало больше, поочередно бригады усаживали шить перчатки и гимнастерки для фронта, и это все же было легче, чем гнуть спины, таская тяжелые бревна.
Здесь же они встретили и победу, узнав войну лишь по голодным дням, да круглосуточной работе.
Срок её пребывания в лагере кончился в октябре 1946-го.
***
Она стояла, слушая свою фамилию, и не могла пошевелиться, боясь, что её почудилось. Неужели всё это закончилось? Шесть с половиной лет ада... Её вытолкнули из строя, выдали "освободительные" документы и старую, гражданскую одежду – платье и тонкое пальтишко, давно забытые в лагерном складе. Она вышла за ворота и остановилась. Сзади – лагерь, привычный ад. Впереди – неизвестность, почти страшнее ада. Ей было тридцать один год, но жизнь её сильно потрепала за годы, проведенные в лагере, и пальтишко, некогда хорошо сидевшее на стройной фигуре, теперь болталось на ней как на вешалке.
И вот он, родной город. Узнаваемый и чужой теперь для неё. Вот пекарня, которая давала ей работу, стабильность, которая и стала причиной её бед. Она пришла в свой старый двор и села на ловчку под деревом, глядя на песочницу, в которой играла когда-то Сонечка. Её окно на втором этаже было завешано чужими шторками.
Она в нерешительности поднялась и позвонила в звонок.
Дверь открыла незнакомая женщина с ребёнком на руках.
– Вам чего?
– Я тут жила до войны в третьей комнате... Варвара Потапова.
Женщина пожала плечами и сурово произнесла:
– Ничего не знаю. Живу в этой комнате с сорок третьего, комнату от государства получила, а до этого там медсестра Колышкина проживала.
- А соседка моя... Агриппина Ивановна. Она жива?
- Не знаю я такую. Ступайте, мне ребенка кормить надо.
Дверь захлопнулась, едва не задев её лицо. Варвара медленно спустилась вниз и пошла по улице. Ей нужно найти свою дочь. А потом она устроится куда-нибудь на работу и заберет Сонечку.
Она оказалась в кабинете заведующей детского дома располагавшегося в бывшем купеческом особняке на самой окраине города. Женщина за столом, в строгом костюме и высокой прической брезгливо оглядела Варю с головы до ног: залатанное пальтишко, стоптанные ботинки, короткие, небрежно остриженные волосы.
– По какому вопросу, гражданочка?
Варвара назвала свою фамилию, имя и данные дочери.
- А вы где были все эти годы? - нахмурилась женщина.
Варя отвела глаза и женщина хмыкнула, всё поняв.
- У нас такой нет.
- Но мне сказали, что её к вам отправили из детоприемника.
– Ждите в коридоре, я вас позову, - махнула рукой заведующая.
Минут двадцать Варвара стояла в коридоре, не смея присесть, глядя на портрет Сталина на стене. Потом женщина вызвала её и ткнула пальцем в журнал учета.
– Да, была у нас такая. Потапова Софья. Поступила к нам 15 марта 1940 года из городского приёмника. Мать осуждена за кражу, бабушка умерла.
– Это она! – вырвалось у Варвары, и сердце заколотилось так, что стало темно в глазах. – Где она? Что с ней? Я могу её увидеть?
Женщина подняла на неё глаза и уже более мягко сказала:
– Она умерла. 16 октября 1940 года от дизентерии.
Звуки исчезли и свет померк. Женщина продолжала говорить что-то про тяжёлое время, про нехватку медикаментов, но её голос доносился как из-под толстого слоя воды. Варвара увидела только её губы, говорящие слова. Внутри неё всё разбилось на осколки. От её дочки, от всей её небольшой семьи осталась лишь запись в журнале...
Она не помнила, как вышла. Не помнила, как прошла через коридор, мимо испуганных детских лиц, мелькнувших в дверях. Она шла по улице и мир вокруг казался чёрно-белым. В нём была только пустота. Варя шла и понимала - ей не за чем больше жить. Ради чего? Все уже бессмысленно. Она изгой в обществе, у неё никого нет рядом. Что ждет её дальше?
Ноги понесли её в сторону реки к мосту, под которым текла тёмная спокойная река. Варвара медленно, шаг за шагом, стала подниматься на пролёт.
Она сделала маленький, неуверенный шаг вперед, поставив ногу на нижнюю перекладину ограждения. Еще один шаг... Варя закрыла глаза - всего одно движение, один шаг и ей будет легче. И вдруг чьи-то руки дернули её назад и повалили на спину.
- Ты чего? Ты чего удумала-то? Совсем ума лишилась?
Варя открыла глаза и увидела над собой женщину. На вид она была её ровесница, может, чуть моложе. Простое, но чистое пальто, подвязанный платком подбородок и рассерженные глаза, в которых всё же читалась жалость.
- Зачем? Зачем вы мне помешали? - простонала Варя.
- А на что мне такое зрелище? Ну-ка, пойдем отсюда, - поднимая её за локоть, женщина потащила Варвару вниз с моста, а та и не сопротивлялась.
Она повела ее под руку, как ведут больную или очень пьяную. Спустившись с моста, спасительница усадила её на лавочку и произнесла:
- Садись, сейчас расскажешь мне всё. Если и правда есть какая-то веская причина, я уйду, не оглянувшись. Хоть и неправильно это...
- Причина довольно веская - не вижу дальше свой жизни. Всё ушло, как песок сквозь пальцы.
- Может, расскажешь?
От этого ласкового голоса и усталости Варю прорвало. Рыдая, она рассказала про донос, про годы, проведенные в лагере на севере в ужасных условиях среди отъявленных зечек. Про то, как узнала о маминой смерти, как надеялась с дочкой воссоединиться. И что теперь от дочери осталась лишь запись в журнале детского дома.
Женщина выслушала всё, не перебивая, затем достала из кармана папиросу и коробок спичек.
– Меня Зинаида зовут, – сказала она после долгой паузы, выпуская струйку дыма в прохладный воздух. – Работаю тут недалеко, в больнице медсестрой. Моего мужа Степана в сорок втором под Ржевом в списки без вести пропавших внесли. У него нет даже могилы. Зато после Степы осталось двое детей - Маруся, ей восемь лет сейчас, и Петя, ему шесть годков, - она сделала глубокую затяжку и тихо продолжила. - Пахала в больнице медсестрой, порой без сна и отдыха. Дети со слепой соседкой оставались. Я, бывало, с ночной иду, на минутку на этом же мосту встану и смотрю вниз… Легко же это, шагнуть - и всё... А потом представляю глаза своих детей и понимаю - я не имею права. У них никого, кроме меня, нет. А у тебя… никого нет, но это не значит, что ты имеешь права лишать себя жизни. Если Бог тебе не дал погибнуть в лагере, значит зачем-то это нужно.
- Кому это нужно?
- Богу виднее, - пожала плечами женщина.
- Вы верите в него?
- А ты? - Зинаида.
- Я не знаю. Если Он есть, то за что так со мной?
- Это только ему ведомо.
Зина встала и протянула ей руку.
– Идем ко мне. Выспишься, отдохнешь, а там подумаем, как дальше жить.
ГЛАВА 2