Вера Аркадьевна застыла на пороге гостиной с пустой фарфоровой чашкой в руках, будто её внезапно превратили в одно из тех изящных, но безжизненных украшений, что расставлены с безупречным вкусом по всему их дому. Слова мужа, только что произнесённые им холодным, отточенным, как лезвие, голосом, всё ещё висели в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого табака и старого паркета.
— Я прекрасно всё вижу, Вера, — говорил Арсений, не глядя на неё, а разглядывая пламя зажигалки. Он стоял у камина, его высокая, подтянутая фигура в идеально сидящем тёмно-сером халате отбрасывала длинную, тревожную тень на стену, украшенную чёрно-белой фотографией его самогого знаменитого проекта — стеклянно-стального делового центра «Вершина». — Твои вечные вздохи, эти пустые взгляды в окно. Ты скучаешь. Ты томишься в этой золотой клетке. И я прекрасно понимаю, по кому. По нему.
Последнее слово он произнёс с такой ледяной, убийственной убеждённостью, что у Веры перехватило дыхание. «По нему»? По кому? В её голове, ещё минуту назад занятой мыслями о том, не пора ли полить камелии на зимней террасе, пронеслась путаница образов. Гулянки? Она почти ни с кем не виделась со времён замужества, отдавшись полностью роли жены выдающегося архитектора Арсения Львовича Громова. Друзей юности растеряла, с коллегами по бывшей работе в архивном отделе музея связи не поддерживала. Мужчины? Мысль была настолько абсурдной, что её края даже не оформились.
— Арсений, я… я не понимаю, о ком ты говоришь, — наконец выдавила она, и её собственный голос показался ей слабым, чужим, звучащим из глубокого колодца.
— Не притворяйся, Вера, — он наконец повернулся к ней. Его лицо, обычно столь выразительное на публике, сейчас было похоже на маску из холодного мрамора. Лишь в уголках губ играла едва уловимая, неприятная усмешка. — Я не слепой. И не дурак. Все эти твои «прогулки по парку», которые длятся по три часа. Тайные звонки, когда ты выходишь в сад. И сегодня… сегодня я видел, как ты смотрела на того молодого садовника, которого наняли для альпийской горки. Смотрела так… с таким интересом, с каким на меня уже лет пять не смотришь.
Вера ощутила прилив такой нелепой, такой невыразимой обиды, что у неё даже слёзы не выступили. Они застыли где-то глубоко внутри, превращаясь в острые, колючие осколки. Садовник! Да она с трудом запомнила его имя — Степан, кажется. Ей было интересно, как он так ловко укладывает тяжёлые камни, создавая иллюзию дикого горного склона. Она думала о текстуре, о форме, о том, как мох со временем покроет гранит… Она смотрела на его работу, а не на него! А прогулки… Да, они длились по три часа. Потому что в большом, пустом, красивом, как картинка из журнала, доме ей было нечем дышать. В парке, среди старых лип и шума фонтанов, она могла быть просто Верой, а не супругой Громова. А звонки… Ей звонила только тётя Марина из провинции, чтобы спросить о здоровье и пожаловаться на ревматизм.
— Ты сошёл с ума, — тихо, но чётко сказала она. Это были первые по-настоящему твёрдые слова, которые она произнесла за весь вечер.
Арсений засмеялся. Сухо, беззвучно.
— Классическая женская уловка. Оскорбить, когда нечего сказать в своё оправдание. Но я тебя предупреждаю, Вера. Я строил этот дом, эту жизнь, этот наш статус слишком долго и слишком тщательно, чтобы позволить какому-то… садовнику или кому бы то ни было всё это разрушить. Ты — часть моего проекта. И проект должен быть безупречен. Запомни это.
Он прошёл мимо неё, небрежно кивнув, будто только что завершил деловую встречу, и удалился в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Вера медленно опустилась на бархатный пуф у камина. Чашка выскользнула из её пальцев и упала на ковёр, не разбившись, лишь глухо стукнув. Она смотрела на красноватые отсветы пламени на полированных дубовых панелях. «Ты скучаешь. Ты томишься… по нему». Слова, точно ядовитые стрелы, впивались в сознание. Ирония ситуации была горькой и абсолютной. Арсений, сам того не ведая, не обвинил её, а поставил диагноз. Да, она томилась. Да, ей было невыносимо скучно. Но не от отсутствия тайного любовника, а от отсутствия самой себя в этой прекрасно обставленной жизни. Она была изящной вазой в нише — красивой, ценной, но пустой внутри.
И вдруг, сквозь горечь и обиду, пробилась странная, новая мысль. Острая и ясная. Если он уже решил, что она способна на роман с садовником (с садовником!), на тайные прогулки и звонки, на какую-то свою, скрытую от него жизнь… то почему бы и нет? Почему бы, в самом деле, не завести себе эту самую жизнь? Не ту, о которой он подумал, конечно. А свою собственную. Не из измены, а из… интереса. Из дела. Из смысла.
Идея, брошенная как обвинение, упала на благодатную, давно уже пересохшую почву и мгновенно дала росток.
На следующее утро Арсений, как всегда, уехал в свою мастерскую рано, даже не позавтракав вместе с ней. Вера наблюдала из окна столовой, как его чёрный автомобиль исчезает за коваными воротами. Затем она надела не своё обычное шёлковое платье, а старые, мягкие брюки и простую белую блузу, которые когда-то любила, но которые Арсений называл «неподобающими». И вышла в сад.
Альпийская горка, или рокарий, как поправил её вчера Степан, возвышалась в дальнем углу сада, у старой кирпичной стены. Молодой человек, коренастый и крепкий, с открытым загорелым лицом и спокойными глазами, возился с большим плоским камнем.
— Доброе утро, Степан, — сказала Вера, подходя.
Он выпрямился, слегка вытер лоб тыльной стороной ладони.
— Доброе утро, Вера Аркадьевна. Извините за беспорядок, работа идёт.
— Всё в порядке. Мне интересно. Вы вчера говорили про седумы и молодило… Я хотела бы поподробнее. И вообще… научиться. Ухаживать за этим. Помогать вам.
Степан удивлённо поднял брови. Помощь от хозяйки, да ещё такой, как Вера Аркадьевна (он видел её только издали, всегда в идеальных, будто с картинки, нарядах), была последним, чего он ожидал.
— Это… грязная работа, Вера Аркадьевна. Земля, камни…
— Я не боюсь грязи, — перебила она с лёгкой улыбкой. И это была правда. Она вдруг с тоской вспомнила бабушкин огород в деревне, куда её возили маленькой, и свои руки, перепачканные землёй после выкапывания морковки.
Так началось. Сначала она просто наблюдала, задавала вопросы. Потом стала подавать инструменты. Затем, однажды, когда Степан отлучился за недостающим гравием, она сама, осторожно, почти благоговейно, высадила маленький кустик ползучего тимьяна между двумя валунами. Это было крошечное действие, но оно вызвало в ней бурю чувств — волнение, гордость, радость творчества. Она создала что-то. Пусть всего на несколько сантиметров, но создала.
Она стала проводить в саду всё больше времени. Заказала книги по ландшафтному дизайну и альпинистике (растений, не гор). Обнаружила, что у неё отличное чувство формы и цвета, что она интуитивно понимает, как камень «хочет» лежать, а растение — расти. Она забывала о времени, её руки грубели, на коленях появлялись земляные пятна, а на лице — лёгкий, здоровый румянец, который не могла дать ни одна дорогая пудра.
Арсений первое время почти не замечал перемен. Он был погружён в новый проект — культурный центр в соседнем городе. Но однажды вечером, вернувшись неожиданно рано, он застал её на террасе. Она сидела за столом, не убранным после её «садовых» занятий: на столе лежали эскизы на листах ватмана, книги, несколько потрёпанных каталогов растений, чашка с остывшим чаем и… пара рабочих перчаток из грубой ткани.
Он остановился, рассматривая эту непривычную картину. Его взгляд скользнул по перчаткам, по её рукам с коротко подстриженными ногтями (Вера остригла их для удобства), по лицу, озарённому не привычной кроткой улыбкой, а выражением глубокой, спокойной сосредоточенности.
— Что это всё значит? — спросил он, и в его голосе не было уже той ледяной ярости, а лишь неподдельное, почти комическое недоумение.
— Я планирую небольшой водоём у восточной стены, — ответила Вера, не поднимая глаз от эскиза, где она прорисовывала контуры будущего пруда. — Там всегда тень, и влаголюбивые папоротники приживутся хорошо. Хочу сделать небольшой ручей из плитняка.
— Ты? Водоём? — Арсений рассмеялся, но смех его был нервным. — Дорогая, для этого есть садовники. Ты не должна пачкать руки.
— А я хочу, — просто сказала Вера, наконец посмотрев на него. — Мне это нравится.
В его глазах мелькнуло что-то знакомое — та же подозрительность, что и тогда, у камина. Но теперь она была приправлена растерянностью. Его обвинение не сработало. Оно не привело её к раскаянию, а, кажется, толкнуло в какую-то совсем другую, непонятную ему сторону.
— Это из-за него? — не удержался он, кивнув в сторону сада, где уже неделю как закончил работу и уехал Степан. — Он тебя этому… научил?
— Нет, — честно ответила Вера. — Это из-за тебя. Ты сказал, что я смотрю на его работу с интересом. Так вот, я присмотрелась. И обнаружила, что это и правда интересно. Более того, это моё.
Он ничего не сказал, развернулся и ушёл. Но зерно было посеяно. Подозрения Арсения, вместо того чтобы загнать Веру обратно в рамки, лишь подливали масла в огонь её нового увлечения. Каждый его косой взгляд, каждое неодобрительное замечание вроде «опять вся в земле» или «зачем тебе это надо» только укрепляли её в решимости. Он своими словами выстроил образ неверной, скучающей жены, и теперь, когда она просто занималась любимым делом, он видел в этом подтверждение своим фантазиям. Это было абсурдно, но давало ей удивительную свободу. Он уже поверил в её «тайную жизнь» — что мешало ей эту жизнь создать? Только уже совсем не ту, которую он рисовал в своём воображении.
Она начала с небольших проектов для знакомых — жён коллег Арсения. Сначала просто советовала растения для балконов, потом помогла обустроить маленький палисадник у особняка супруги банкира. Работала тайком, представляясь не «Верой Громовой», а просто «Верой Аркадьевной, консультантом по садам». Деньги, скромные по меркам её обычных трат, она откладывала на отдельный счёт. Эти купюры пахли не духами и не кожей дивана в гостиной, а землёй, хвоей и собственным трудом. Они были дороже любых бриллиантов.
Интрига достигла апогея, когда Арсению на бизнес-ланче один из его партнёров, хитро улыбаясь, сказал: «Слушай, Громов, а твоя-то жена — тёмная лошадка! Моя Ирина в восторге от того садика, что Вера ей устроила. Говорит, руки золотые и вкус потрясающий. Не знал, что у тебя дома скрывается такой талант!»
Арсений вернулся домой бледный от гнева. Он нашёл Веру в её новой «мастерской» — бывшей светлой кладовой на первом этаже, которую она отвоевала под стеллажи с рассадой, инструменты и образцы камней.
— Так это правда?! — прошипел он, захлопнув дверь. — Ты… работаешь? Как садовник? Для моих же партнёров? Ты хочешь меня опозорить? Все будут говорить, что Громов не может содержать жену!
— Никто так не говорит, — спокойно парировала Вера, протирая горшок перед пересадкой небольшой туи. — Говорят, что у твоей жены золотые руки и потрясающий вкус. Разве это плохо? Разве это не часть того самого «безупречного проекта»?
— Проект — это я! — взорвался он. — Мои здания, моя репутация! А не клумбы для жён банкиров!
— А я — кто? — вдруг громко спросила Вера, откладывая тряпку. Она подошла к нему вплотную, и в её глазах, обычно таких мягких, горел холодный, твёрдый огонь. — Я — часть проекта? Мебель? Декорация? Ты сам сказал это. И ты же сам, Арсений, подал мне идею. Ты обвинил меня в том, что я тужу по какой-то другой жизни, по какому-то «нему». Жизни, которой не было. И знаешь что? Ты был прав. Я томилась. Не по мужчине, а по себе. По той Вере, которая может что-то создавать, что-то решать, пачкать руки, ошибаться и радоваться результату. И спасибо тебе. Твоё нелепое обвинение стало для меня пинком. Я нашла своего «него». Это моё дело. Мои камни. Мои сады.
Арсений отступил на шаг. Он смотрел на жену, и в его взгляде была уже не ярость, а что-то вроде изумлённого страха. Он увидел перед собой не ту кроткую, податливую женщину, которую он когда-то женил на себе, уверенный, что она станет идеальным фоном для его величия. Перед ним стояла другая — уверенная, сильная, с землёй под ногтями и несгибаемой волей в позвоночнике. Его попытка обвинить, прижать, контролировать — сработала с точностью до наоборот. Он, архитектор, построивший сотни зданий, не смог удержать в рамках одну человеческую душу и своими же руками дал ей чертёж к свободе.
Наступило долгое молчание. Арсений обвёл взглядом комнату: аккуратные стеллажи, ящики с рассадой, эскизы на стенах, пакеты с землёй. Всё это было чуждо его миру стекла, бетона и стальных конструкций. Но в этом был порядок. И смысл. И её страсть, которой он уже не видел в её глазах очень, очень давно, когда она смотрела на него.
— И что теперь? — наконец спросил он, и голос его звучал устало, без прежней надменности.
— Теперь у меня завтра встреча с заказчицей, — деловито сказала Вера, возвращаясь к своей туе. — Она хочет «сад камней» в японском стиле на участке загородом. Это большой проект. Я буду там проводить много времени.
— То есть… ты уходишь?
Вера обернулась.
— Я не ухожу из дома, Арсений. Я просто наконец-то вхожу в свою жизнь. Двери между ними я закрывать не собираюсь. Но и ты в эту мою жизнь без приглашения уже не войдёшь. Ты можешь принять это. Или нет. Выбор за тобой.
Он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.
Прошло несколько месяцев. Отношения в доме Громовых изменились. Они больше не напоминали тщательно отрепетированный спектакль для гостей. Были напряжёнными, иногда неловкими, но… живыми. Арсений, к своему собственному удивлению, постепенно начал интересоваться её работой. Сначала из вежливости, потом из любопытства. Однажды вечером он задержался у её стола, разглядывая сложный план дренажной системы для того самого «сада камней».
— Интересное решение, — негромко сказал он. — Только здесь, на повороте ручья, давление воды будет сильнее. Нужен более прочный материал для ложа.
Вера посмотрела на него, удивлённая.
— Ты разбираешься в гидравлике?
— Архитектор, дорогая, — он усмехнулся, и в этой усмешке впервые за долгое время не было насмешки. — Мы тоже немного инженеры. Дай карандаш.
Они просидели над этим планом больше часа. Он объяснял ей основы расчётов, она рассказывала о свойствах растений, которые планировала высадить по берегам. Это был их первый за многие годы разговор не о визитах, не о приёмах, не о том, «что скажут люди», а о деле. О творчестве. Пусть и таком разном.
«Сад камней» стал её триумфом. Когда работа была закончена, заказчица, известная в городе ценительница искусства, устроила небольшой приём прямо на участке. Пригласила друзей, журналистов из глянцевого журнала о стиле жизни. Приехал и Арсений, по приглашению самой Веры.
Он стоял в стороне, наблюдая, как его жена, в простом льняном платье и с непокрытой головой (ветер трепал её волосы, и она даже не поправляла их), водит небольшую группу гостей по извилистым тропинкам между идеально подобранными валунами, поросшими мхом, мимо тихого ручья, мимо маленького деревянного мостика. Она говорила о балансе, о пустоте и заполненности, о том, как камень может дышать. Говорила увлечённо, профессионально, красиво. На неё смотрели не как на приложение к знаменитому мужу, а как на мастера. И в её глазах светилось то самое, чего он так долго не видел и ошибочно принял за тоску по другому, — счастье от самореализации.
К нему подошёл тот самый партнёр, банкир.
— Ну, Громов, признавайся, где ты такую жену прятал? Талантище! Моя опять заказывает, теперь хочет целый парк в английском стиле. Говорит, только Вера Аркадьевна сможет.
Арсений молча кивнул. Он поймал взгляд Веры через сад. Она улыбнулась ему — не прежней кроткой, привычной улыбкой, а новой, открытой, чуть усталой от работы, но сияющей. Он в ответ медленно, почти неловко, улыбнулся тоже.
Вечером они ехали домой в одной машине. Молчали. Но это молчание уже не было ледяным и враждебным. Оно было задумчивым.
— Ты была сегодня великолепна, — наконец сказал Арсений, глядя на темнеющие за окном поля. — Этот сад… он действительно особенный. В нём есть… душа.
— Спасибо, — тихо ответила Вера.
— Знаешь, — он помолчал. — В новом проекте, том культурном центре… там должно быть большое открытое пространство внутри. Атриум. Его нужно озеленить. Сделать не просто горшки с пальмами, а что-то… живое. Со смыслом. Не хочешь… не могла бы ты подумать над этим? Как консультант, разумеется. С полным гонораром.
Вера посмотрела на него. В полумраке салона его профиль казался менее надменным, более уязвимым. Он делал шаг. Неловкий, вымученный, но шаг. Он признавал её мир. Не как прихоть, не как бунт, а как реальность. Как часть их общей, новой, ещё непонятной жизни.
— Хорошо, — сказала она. — Я подумаю. Мне нужно будет посмотреть чертежи.
Машина плавно катила по шоссе. Вера смотрела в своё боковое окно на мелькающие огни. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Её путь к себе начался с нелепого, оскорбительного обвинения. Муж, пытаясь пригвоздить её к месту своей ревности и высокомерия, сам того не ведая, вручил ей отмычку. Он подал идею. Идею о том, что у неё может быть своя территория, свои интересы, своя воля. Она подхватила эту идею, не как обвинение, а как вызов. И построила из него свой собственный, прекрасный и прочный мир — мир каменных садов, где каждое растение, каждый камень знали своё место не потому, что так велел хозяин, а потому, что так было правильно, гармонично, естественно.
И теперь, глядя на силуэт мужа за рулём, она понимала: их общий дом больше не был золотой клеткой. Он становился другим пространством — с двумя центрами, двумя творцами. Было страшно. Было непривычно. Но в этом была надежда. И это был хороший, твёрдый, каменный фундамент для чего-то нового. Для сада, в котором, возможно, смогут ужиться два таких разных, но по-своему упрямых дерева.