Не родись красивой 55
Фрол слез с сушил. Сел на лавку у стены, расстегнул ворот рубахи. Дышал шумно, глубоко, жадно ловя свежий воздух. На сушилах стояла такая жара, что, казалось, небо прижалось к крыше и давило сверху всей своей тяжестью.
Он помолчал, переводя дух, потом поднял глаза на сына.
— Как же так, Кондрат… — сказал он не сразу, будто подбирая слова. — Кто ещё из деревни поедет?
— Никто больше, папаня, — ответил Кондрат просто. — Один я.
Фрол кивнул, опустил взгляд на свои натруженные руки — крупные, жилистые, в трещинах.
—Так даже и не знаю,, проговорил он задумчиво,, радоваться за тебя или печалиться.
Кондрат подошёл ближе, опёрся на вилы, заговорил горячо, с тем внутренним огнём, который уже невозможно было удержать.
— Да чего ж печалиться-то, папаня? — сказал он с убеждённостью. — Радоваться надо! Меня заметили. Учиться предложили. А потом и работу хорошую дадут.
Он говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся не успеть высказать всё, что накопилось.
— Но это ведь не главное, папаня. Самое главное — я хочу, чтобы люди жили лучше. Понимаешь? Хочу!
Он ударил ладонью себя в грудь.
— Хочу новую жизнь строить. Хочу, чтобы люди по-другому жили. Чтобы фабрики работали, заводы. Чтобы не так, как вы с маманей всю жизнь — от зари до зари спину гнули.
Кондрат посмотрел на отца с какой-то особенной нежностью и решимостью.
— Чтобы ты, папаня, не горбатился больше так. Чтобы отдыхать мог. Эх… — выдохнул он. — Заживём! Страну новую построим. Хоть на старости лет поживёшь новой жизнью.
Фрол долго молчал. Он слушал сына, и понимал, что слова эти греют душу. Он не умел так говорить, не умел мечтать вслух. Всю жизнь он привык делать, тянуть, терпеть.
Он снова шумно вздохнул, провёл ладонью по колену.
— Говоришь ты складно, сынок, — тихо сказал он. — Видно, не пустое у тебя это всё.
Он поднял глаза и посмотрел на Кондрата внимательно, по-отцовски, будто стараясь запомнить его таким — горячим, сильным, устремлённым.
— Ну что ж… — добавил Фрол после паузы. — Коли сердце у тебя туда рвётся, значит, так и надо. Только помни нас с маткой. Дом помни.
— Как же не помнить, папаня, — мягко ответил Кондрат. — Вы у меня всегда здесь.
И он снова приложил руку к груди, туда, где билось сердце — сильное, молодое, полное надежд.
В другой день Кондрат встал спозаранку — ещё до того, как по дворам прокатился петушиный крик. Впрочем, не он один: вся деревня жила по особому, напряжённому распорядку. Колхозникам дали время для своих домохозяйств, и каждый старался использовать его по полной. Люди понимали: как сейчас поработаешь — так зимой и проживёшь.
Фрол отправился на делянку вместе с Кондратом. Шли молча, по росе, пока трава ещё холодила ноги и косы резали мягко, послушно.
Кондрат не жалел себя. Он шёл вперёд, не сбавляя хода, работал косой мощно, широко, вкладывая в каждый взмах всю свою силу. Скошенная трава ложилась ровно и покорно. Пот быстро выступил на лбу, рубаха прилипла к спине, но он не останавливался. Когда Фрол звал передохнуть, присесть под кустом, Кондрат только мотал головой.
— Пойдём домой, — уговаривал отец, когда солнце поднялось выше и стало припекать. — Что не успеем, я потом доделаю.
— Нет, папань, — отвечал Кондрат, не останавливаясь. — Ты иди, а я ещё немножко.
Но это «немножко» всё тянулось и тянулось. Он твёрдо решил: делянку скосит всю. Знал, что без него отцу будет трудно. Надеяться Фролу теперь было не на кого. Колька носа из города не казал — да и как покажет, если работал на заводе, где выходной был один-единственный.
Мысли о Кольке портили настроение. За ними вставала Ольга. Она волновала его до сих пор, как ни старался он заглушить это чувство. Сердце болезненно сжалось, будто кто-то с силой сдавил его изнутри.
«Эх, Оля, Оля…» — вздохнул он про себя, вытирая пот рукавом.
«Я ведь жизнь новую буду строить. Ты могла бы быть рядом со мной. А ты… не оценила, не заметила. Променяла на Кольку».
Эти мысли резали острее косы. Кондрат сердился на себя за эту слабость и старался отогнать их подальше, загнать в самый дальний угол души. На смену им пришли мысли о Маринке. Но и они не грели. Не жгли, не грели — воспринимались спокойнее, ровнее, как неизбежность.
«Ладно,, решил он,, приеду осенью. Засватаю. И женюсь сразу. Свадьбу сыграем. А там уж как судьба распорядится».
Он снова взялся за косу. Трава падала, а солнце медленно катилось по небу. Кондрат работал до изнеможения, пока нога не зацепилась за муравьиную кучу. Он споткнулся, потерял равновесие и упал в мягкую, уже скошенную траву. Полежал сначала, не двигаясь, потом перевернулся на спину, раскинул руки и уставился в небо.
Небо было высокое, прозрачное, тихое. Где-то над головой наладил свою бесконечную, звонкую песню жаворонок. В траве жужжали жучки, копошились муравьи, всё жило своей жизнью, своим размеренным трудом. И от этого простого, понятного порядка на душе вдруг стало удивительно хорошо и спокойно.
Кондрат глубоко дышал. Сердце после тяжёлой работы гулко ухало в груди, частило, билось так сильно, что отдавалось в висках. Но он знал: стоит только полежать немного, дать телу покой — и дыхание выровняется, сердце утихнет.
Два дня Кондрат работал на износ. Пай, отведённый для личного хозяйства, Кондрат выкосил полностью — ровно, аккуратно, не оставив ни единого островка.
Конечно, надо бы ещё помочь отцу с заготовкой дров, зима не за горами, но времени уже не оставалось. Кондрат и так не жалел себя: ложился затемно, когда ноги гудели, а в руках не было силы, и вставал с первыми петухами. Он знал: уезжает. И хотел успеть сделать всё, что только возможно.
Степан Михайлович, узнав о том, что Кондрата направляют на учёбу, испытал двойственное чувство. Он искренне обрадовался за парня, но лишаться такого помощника не хотелось. Кондрат был надёжным, деловым.
Председатель прекрасно понимал: если на Кондрата обратили внимание в райкоме партии, просто так его уже не отпустят. Дорога у парня теперь другая.
— Удачи тебе, — сказал он просто. — Учись. Не подведи.
Кондрат кивнул: Спасибо вам за всё, Степан Михалыч».
Кондрат быстро собрал свои нехитрые пожитки: смена рубах, портянки, старые, но крепкие сапоги.
Мысли возвращались к Маринке. В голове жила настойчивая мысль: надо бы увидеться, сказать ей, что он от своих слов не отказывается, что сватов пришлёт, что всё остаётся в силе.
Но случая так и не представилось.
Маринка, по всей видимости, была занята на домашнем сенокосе. Да и вся деревня будто замкнулась в себе. Юноши и девушки не ходили на гулянья, не собирались по вечерам, не пели песен за околицей. Погожие дни ценились на вес золота, и каждая семья старалась использовать их до последнего часа — кто косил, кто сушил, кто перевозил, кто латал хозяйство.
Люди работали молча, сосредоточенно. Понимали: сейчас не до отдыха. Впереди уже маячила уборочная — тяжёлая, изматывающая, требующая полной отдачи.
Кондрат завязал узел, сел на край лавки. Завтра он уезжал. Ванька Крайнов с утра подъедет на телеге к дому.
Маринка не сразу узнала об отъезде Кондрата. Всю неделю семья с раннего утра и до самой темноты были в поле — косили, ворошили, ставили копны, перевозили сено для своего хозяйства. Усталость накрывала так, что было уже ни до чего. И так народ жил и работал во всей деревне.
И только когда сенокос для личного хозяйства был закончен, крестьяне снова вышли на колхозные работы. Утром, как обычно, собрались у конторы, ждали распределения. Делились новостями, обсуждали услышанное.
Манька Казакова, глядя прямо на Маринку, сказала:
— А Кондрат-то Миронов в город уехал. Говорят, его сам товарищ комиссар пригласил.
Слова будто повисли в воздухе. Маринка даже не сразу поняла их смысл, только почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— А чего он будет в городе делать? — тут же подхватила Галка, с любопытством вытягивая шею.
— А кто ж его знает, — с ленивой насмешкой продолжила Манька. — Говорят, учиться будет. А там… — она многозначительно протянула, — глядишь, найдёт себе городскую. Красивую, грамотную. Зачем ему деревенские девки?
Все, как по команде, посмотрели на Маринку.
Маринка поперхнулась, резко закашлялась, отвернулась. В горле пересохло, дыхание сбилось. Она пыталась взять себя в руки, сделать вид, что ей всё равно, что это её не касается, — но тело выдавало её с головой. Руки задрожали, взгляд стал мутным. Слишком неожиданной была эта новость, слишком больно ударила.
Она и без того в последние дни чувствовала, что Кондрат будто отдалился, охладел, словно поставил между ними невидимую стену. Но чтобы вот так — уехать, не сказав ни слова…
Маринка молча отошла, села за амбар на старые доски. Там было прохладнее, тень ложилась ровно, но и здесь ей не стало легче. Она тяжело дышала, словно только что пробежала большое расстояние. Сердце колотилось, в ушах стоял гул.
Новость была непредсказуемой и страшной. Она перечёркивала всё будущее, которое Маринка уже почти видела перед собой: свадьбу, дом, пусть не любовь — но опору, защиту, имя для ребёнка.
«Почему он не предупредил меня?» — мысль билась в голове, не находя ответа.
«Почему?»
И тут же другая, ещё страшнее:
«И никого теперь не спросишь. Я опять одна».
Маринка положила руку на живот. Этот жест стал для неё уже привычным, почти бессознательным. Под ладонью была жизнь — маленькая, ещё неведомая миру, но для неё - тяжёлой ношей.
— Рано мы с тобой радовались, — сказала негромко, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Рано…
Губы её задрожали.
— Не сдержал ты своего слова, Кондратка, — почти беззвучно сказала она. — Не сдержал…
И вдруг, вместе с болью, внутри поднялась злость — горячая, обжигающая.
—Ненавижу,, выдохнула Маринка, не зная, кому больше адресовано это слово, ему или самой себе.
Она сидела за амбаром, прижавшись спиной к холодным доскам, и чувствовала, как прежняя радость, прежняя лёгкость окончательно уходят. Впереди снова была пустота. И страх. И одиночество.
Она видела, как девки, переговариваясь, потянулись к амбарам — видно, получили разнарядку. Маринка посидела ещё мгновение за амбаром, вытерла ладонью лицо, словно стирая с него всё лишнее, вышла следом. Надо было идти. Работа не ждала, да и люди не должны были видеть её одну, отрешённую, с пустым взглядом.
Она догнала девок, все вместе принялись чистить амбары, готовить их под будущий урожай. Марина всё делала, как обычно — ровно, споро, без лишних движений. Со стороны было не догадаться, какая буря бушевала внутри.