Год пролетел в тумане. Игорь работал, жил на автопилоте. Квартира с Катей окончательно превратилась в тихий музей взаимных претензий, где даже воздух казался вымершим. Алексей, сын, повзрослев, все больше отдалялся, погруженный в свою студенческую жизнь. Иногда Игорь ловил себя на том, что смотрит на старые детские фотографии Алеши: пухлые щеки, озорные глаза, непослушный вихор.
В один из промозглых осенних дней, пытаясь прогнать тоску, он отправился в большой парк на окраине города.
На лавочке у пруда сидела молодая женщина с коляской. Игорь остановился как вкопанный, у него перехватило дыхание. Там сидела Таня с маленькой копией его сына: те же огромные глаза, тот же разрез, тот же озорной, чуть вздернутый носик. Даже смеялась она так же, заливисто и беззаботно, показывая два нижних зуба.
Таня подняла голову, увидела его, и рука, поправлявшая шарф, замерла в воздухе.
Они молча смотрели друг на друга. В его глазах читалось: «Прости, я был слеп и глуп».
Игорь подошел, опустился на корточки рядом с коляской. Девочка, увидев незнакомца, нахмурилась, потом улыбнулась, протянула ему игрушку.
— На.
— Как ты назвала ее? — хрипло спросил он.
— София, — тихо ответила Таня, смотря на девочку.
Он кивнул, протянул палец, и маленькая ладонь схватила его с удивительной силой.
— Таня, я слепой, глухой глупец.
Она молчала, глядя, как Соня играет его пальцем.
— Ей нужен отец, а я просто устала злиться.
Осторожно, но отношения восстанавливались. Игорь поговорил с мамой, которая постоянно жила за городом, и перевез Таню с дочкой в ее квартиру.
Квартира матери, Галины Петровны, была старомодной, но уютной. Мать встретила их в прихожей.
- Ох, Игорек.
— Мама, это Таня и моя дочь Соня.
Галина Петровна подошла к коляске, долго смотрела, не двигаясь. Она провела пальцем по пухлой щеке внучки.
— Вылитый Алеша, — прошептала она. — Сынок, что же ты натворил… Ладно, пусть живут, регистрацию я им сделаю.
Таня тихо выдохнула, словно сбросила тяжкий груз.
— Спасибо вам, — тихо сказала она.
- Бог рассудит, - вздохнула Галина Петровна. - Дальше сами разбирайтесь, а я поеду на дачу, мне там спокойнее.
Игорь решил положить конец лжи. Однажды вечером, вернувшись в квартиру к Кате, он позвал ее в гостиную и все честно рассказал.
- Я люблю ее, у нас дочь родилась. Я ухожу, Катя.
— Уйдешь, — сказала она ровным, безжизненным голосом, — и найдешь меня в ванной, вены полосну. И наш сын будет знать, что его отец — уб. ий. ца, что из-за его грязной интрижки мать наложила на себя руки. Ты хочешь этого для Алексея? Хочешь, чтобы он тебя ненавидел?
Игорь почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он представлял скандал, истерику, даже пощечину, но не это.
— Ты не посмеешь, — хрипло вырвалось у него.
— Посмею, — парировала она, не меняя интонации. — Проверим? Я не боюсь, а ты боишься, всегда боялся скандалов, боялся того, что подумают люди. Ты боишься быть плохим. Помни, ты обязан нам: Алексею и мне, мы твоя законная семья. Я не отпущу тебя.
Игорь поверил, что Катя так и сделает. Силы, наполнявшие его минуту назад, ушли, словно их спустили через клапан. Он обмяк, опустился на диван, уткнув лицо в ладони.
— Что ты хочешь? — глухо спросил он.
— Я хочу, чтобы все оставалось как есть: ты — мой муж. Алексей — наш сын. Этот дом — наш дом. А там… — она махнула рукой в сторону окна, за которым темнел город. — Там можешь быть кем угодно, но здесь — ты наш. Два дня в неделю ты обязан проводить дома.
Это было безумием, но Игорь согласился.
Так началась его новая, двойная жизнь с четким, абсурдным графиком. Пять лдней в неделю в мире, наполненном жизнью, смехом трех дочек (позже у Тани родились еще две девочки), теплом и суетой. Два вечера в будни — в холодной, тихой квартире-музее, где она спал в кабинете, ел разогретую пиццу или купленную по дороге шаверму, а Катя улыбалась, удовлетворенная своей победой.
В квартире у Галины Петровны было шумно, здесь всегда что-то происходило: то старшая, Соня, с грохотом тащила табуретку, чтобы «помочь» мыть посуду, то средняя, Алиса, заливалась плачем, уронив любимого зайца, то младшая, крошка Маруся, будила всех на рассвете требовательным кряхтением.
Игорь, приезжая сюда, сбрасывал с себя личину усталого, озабоченного человека. Здесь он был просто папой. Он вспомнил, как впервые посадил Соню к себе на плечи.
— Выше! Папа, выше елки! — визжала она, вцепившись ему в волосы.
— Держись крепче, — смеялся он, осторожно пронося ее под дверным косяком.
Он чувствовал себя великаном, способным защитить ее от всего.
Вечерами он читал сказки. Соня требовала страшных приключений, а Алиса, обняв потрепанного зайца, сосредоточенно слушала, водя пальцем по картинкам. Маруся засыпала у него на груди, посасывая кулачок. Голос его, привыкший отдавать распоряжения, становился тихим, выразительным, обволакивающим. Иногда он ловил на себе взгляд Тани: она стояла в дверях и смотрела на них с такой нежностью и грустью, что у него перехватывало дыхание. Они были настоящей семьей, пусть и странно устроенной.
Иногда усталость накатывала волной, и они ссорились из-за ерунды: из-за того, что он снова забыл купить молоко, или что она слишком волнуется из-за каждой царапины у детей.
— Ты думаешь, мне легко? — шипела Таня. Я одна, а ты вчено сбегаешь от нас.
— Никуда я не сбегаю, не преувеличивай.
Ссора никогда не длилось долго, они быстро мирились. Он подходил к ней, сидевшей на кухне с холодным чаем, обнимал за плечи.
— Прости, — шептал он.
— Это ты меня прости, что-то я разошлась.
И в этих ссорах и примирениях не было победителей, лишь общее понимание того, что они в одной лодке, в бушующем море, и ссориться из-за весел бессмысленно и опасно.
Братья Игоря, Денис и Антон, сперва отнеслись к ситуации с опаской. Но дети-то не виноваты, да и Игорь выглядел рядом с Таней таким счастливым. Они привозили игрушки, дурачились, а потом стали крестными: Денис — у Сони, Антон — у Алисы.
Шло время, Сонечка готовилась к школе, Алиса освоилась в садике, а через год Таня планировала отдать в садик и младшую дочь, выйти на работу. Утро в тот день было суматошным, как всегда: нужно было найти Сонину пропавшую туфельку, завязать Алисе бант.
— Вечером вернусь рано, — пообещал он на ходу, целуя Таню в щеку. — Может, сходим в кино? Девочек оставим с няней.
— Мечтатель, — улыбнулась она. — Давай, не опаздывай, поесть не забудь, я тебе бутерброд сложила.
Он вышел, обернулся на пороге. Она стояла в коридоре, с Марусей на руках, две другие дочки убежали в комнату. Таня помахала ему свободной рукой. Он улыбнулся в ответ. Это был его последний взгляд, последняя улыбка.
Сердце пронзило болью прямо в лифте офисного здания.
В квартире Галины Петровны раздался звонок. Звонил Антон, его голос был странным, сдавленным.
- Таня, Игорь в больнице, скорая забрала.
Таня оставила девочек с соседкой, а сама помчалась в больницу. Галина Петровна уже была там.
Врач вышел к ним. Слова были короткими, медицинскими, безжалостными: «обширный», «моментально», «ничего нельзя было сделать».
Прошла неделя. Суета похорон, чужие соболезнующие лица, черные платья. Катя держалась с подчеркнутым, ледяным достоинством скорбящей вдовы. Таня была тенью. Дети, особенно Соня, чувствуя материнскую подавленность, стали тихими и плаксивыми.
Однажды вечером, когда девочки наконец уснули, приехала Галина Петровна.
— Таня, садись, — сказала она негромко. – Я завтра иду к нотариусу. Начинается дело о наследстве. Квартира Игоря и Кати — их совместная. Эта же квартира… — она обвела взглядом комнату, — моя, хотя и Игорь покупал, но на меня. Зарегистрированы вы здесь временно, по просьбе Игоря.
Таня смотрела на нее, не понимая.
— Я… мы не претендуем ни на что, — тихо сказала она.
— Это неважно, — отрезала Галина Петровна.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что вам надо съехать, Таня. Да и Катя не хочет, чтобы ты тут жила.
В глазах Тани потемнело.
— Я же в декрете, Маруся еще не в садике, да и у детей тут все: садик поликлиника.
— Таня, я не знаю, дети ли это Игоря. С Катей-то только один сын был, а тут прямо трое девочек, да и не записал Игорь их на себя. Езжай куда-то, это моя квартира. Срок тебе даю – месяц.
— Хорошо, я съеду. Ох, не хотела я ни на что претендовать, ну да ладно, вы сами начали.
Галина Петровна кивнула, быстро встала и уехала, а Таня осталась одна, положила голову на холодную столешницу и наконец разрешила себе тихо, безнадежно поплакать.