Занавешенные зеркала
Марья Ивановна вернула себе девичью фамилию Корнеева. Любое упоминание о Романове, а тем более в собственных инициалах, вызывало у нее тошноту. И она радовалась, что не взяла в своё время фамилию Огнева, которую пришлось бы сейчас сдирать, соскабливать с себя, и это была бы куда более кровавая боль.
Прощание с миром и жизнью
За минувший год она сильно похудела и осунулась, но при этом странным, мистическим образом помолодела. И при солнечном свете, и в полумраке она казалась девочкой- подростком. Лихорадочный румянец не сходил с её щёк, а на беленьком, почти фарфоровом личике ярко, как звёзды, горели её огромные, невероятно живые, мерцающие глаза.
Марья велела Гераклу снять в доме все зеркала и унести в дальнюю подсобку, а отражающие поверхности Аксинья задрапировала тканью. За год государыня ни разу не увидела себя со стороны, и это сыграло с ней добрую шутку. Она снова почувствовала себя той самой девчонкой-сироткой, никому в целом свете не нужной, и это привычное с детства состояние неожиданно спасло её психику от окончательного распада. Сиротство оказалось надёжной скорлупой.
Следующая весна заставила Марью крепко задумалась о завершении своей миссии на планете. Она стала искать способ уйти с земного плана так, чтобы отпала сама необходимость в похоронах. Безболезненно испариться, никого не вгоняя в хлопоты. Как будто её и не было.
Подсознание услужливо подсовывало варианты, она взвешивала нюансы, но все они были с изъянами. Лучшим оставался давний уговор с преданным ей вожаком одной волчьей стаи: они зароют её как можно глубже, в лёсс, насыпят холмик, нанесут в пастях семян травы и проследят, чтобы захоронение слилось с ландшафтом. “Так тому и быть”, – успокоилась она и наконец-то наметила день, когда всё произойдёт. “В апреле я здесь появилась, в апреле и исчезну”, – решила Марья и поставила точку.
...В то утро она напилась чаю с липовым мёдом, оделась в скромное полотняное этно-платье и собрала вокруг себя домочадцев. Роботы Аксинья и Геракл встали от неё справа и слева, как твердокаменные стражи, а зверушки уселись у ног хозяйки тесным, тёплым полукругом.
– Дорогие мои, мне выпало отправиться в путешествие налегке, даже без рюкзака. Вы не сможете оставаться здесь без присмотра. Предлагаю выбрать себе хозяев и переселиться к ним.
Венцы технологий и пушистая банда замерли. Молчание затянулось, и Марья забеспокоилась.
– Ну ладно, если не можете определиться, предлагаю вам переместиться к Саше и Даше. Только, зверята, чур не доставлять неудобства! В шкафы от деток не прятаться! Лучше убегайте от четверни в сад. Они уже далеко не несмышлёныши. Мальчишки подросли и не будут таскать вас за хвост и тискать. Возьмите инициативу в свои лапы, наладьте диалог, играйте с ними в прятки и догонялки, и жизнь наладится.
– Марья, – изрекла вдруг Аксинья чистым, мелодичным голосом. – Я буду ждать тебя здесь. Сколько понадобится. Хоть год, хоть два, хоть пять.
– И я, – пробасил Геракл. – Мы с Аксиньей будем друг друга заряжать. И зверей будем кормить. И дом содержать.
– Да, – подтвердил барс, клацнув зубами, – я отсюда ни ногой! Буду ждать тебя у ворот, Марья.
– И я, – промяукал его собрат кот Васька и, чтобы скрыть смущение, стал вылизывать свою и без того безупречную мордочку.
– И я, – поддакнул компании енот, нервно теребя в лапках какой-то лоскуток.
– А если… если я не вернусь? – сболтнула Марья.
– Тогда и нам незачем коптить небо, – невозмутимо сообщил барс. – Как нибудь уж доживём отпущенный нам срок. Главное, мы будем вместе и неразлучны.
Марья, ничего не ответив, ушла в спальню и встала к окну, чтобы в последний раз дать волю чувствам. Слёзные резервуары её давно иссякли, но несколько хрустальных росинок повисли на её ресницах, поймав утренний свет. Отражённый в них сад навсегда прощался с ней на своём зелёном языке.
Пенёк для последнего ожидания
Марья явилась в дальний лес, в непролазную глушь, где мхи поглощают звук, а стволы вековых сосен стоят, как тёмные свечи перед алтарём вечности. Она нашла седой, замшелый пенёк – идеальную скамью для последнего земного ожидания – и стала выкликать волков.
По дороге, по привычке, нарвала цветочков, сплела простенький венок, а из оставшихся стала формировать погребальный букет. И каждый цветок казался ей тяжёлой монеткой для перевозчика через Лету.
И тут перед ней из дрожащего просвета нарисовался добрый молодец в белоснежной одежде. Он бесшумно приблизился и встал, прислонившись к молодому дубку, ухитрившемуся вырасти в густой тени громадного отца.
– Зуши! – вскрикнула Марья, и голос её прозвучал дико и набатно в этой мёртвой тишине. Она тут же застыдилась и покраснела, словно её уличили в преступлении.
Небесный упрёк в чащобе
– Взялась за старое? Опять суицид? – строго, но без упрёка спросил небесный покровитель, вертя в пальцах дубовый лист.
– А я думала, ты тоже меня бросил, – нашла в себе силы улыбнуться Марья. – Я больше здесь никому ни на что не гожусь. Исчерпалась до дна, как высохший колодец. Стала бесполезной. Вот и решила, может, в каком-нибудь ином мире понадоблюсь. А тут... я оказалась выброшенной из коловращенья. Стала помехой. Правильно я рассуждаю?
Зуши не ответил. Он просто присел рядом с Марьей на пенёк и обнял её мелко трясущиеся плечи. Его прикосновение было прохладным и невероятно твёрдым, как гранит, слегка нагретый солнцем.
– Ты забыла, – сказал он проникновенно и тихо, так что его голос слился с шелестом листвы, – что жизнь и смерть – прерогатива Бога и только Его. Человек имеет право на всё, что между. Но эти два момента – незыблемая, неприкосновенная привилегия Предвечного. Не твоя ставка в игре отчаяния.
Марья низко наклонила голову, а потом уткнулась лицом в грудь своему наставнику, в белоснежную ткань, которая пахла грозой и звёздной пылью.
– Тогда забери меня, пожалуйста, – тихо попросила она.
– Толкаешь меня на нарушение? – мягко ответил небесный иерарх.
– Но разве моя миссия не окончена?
– Нет.
– Но без меня всё отлично работает! Без сучка и задоринки.
– Ты откуда знаешь? Завернулась в свои обиды, как капустный кочан в листья. Того и гляди окуклишься в этом коконе. Отрезала себя от своей команды. А у них там… всё трещит по швам.
Марья от изумления отстранилась от Зуши и впилась взглядом в его лицо: не насмехается ли он? Но в его глазах она увидела только бездонную серьёзность.
– Что я сделала не так? – спросила она, и в голосе её прорвались нотки прежней государыни.– Полмиллиона землян вернула к нормальной жизни. Остаток в виде одиннадцати отпетых поручила Огневу. Из них самую главную – одержимую суккубом – забрал Романов и, насколько я знаю, вполне с ней счастлив.
Ужаленная гордячка
Зуши вздохнул и погладил Марью по голове.
– Ты ничего не знаешь, милая, потому что отключила милосердие и врубила на полную мощь страх с отвращением и… ревностью. Одержимая Фолина – такая же твоя подданная, как и остальные шестьдесят миллиардов. Ты списала её в утиль, а нужно было искать способ спасти. Найти сильного экзорциста и оторвать её от влияния великой блудницы. По счастью, подключился Романов. Он пощадил тебя и взвалил эту тяжелейшую ношу на себя. Вывез её в “Берёзы”, поселил во флигеле под круглосуточный надзор лучших медиков. Пригласил сильных молитвенников и экзорцистов. Им во всём помогал Огнев. Делал это подпольно, так как ты, доверившись Антонию, неверно истолковавшему действия своего соперника, назвала Романова иудой и предателем, и переубедить тебя не представлялось возможным.
Посланец неба приложил ладонь к сердцу Марьи и утихомирил её бурный кровоток.
– Вместе они освободили Наталью из капкана нечистой силы. Теперь Фолина – самая обыкновенная женщина. Татуировки, по её просьбе, ей свели. Она сажает герань в горшки на подоконниках, возится на огороде. Понравилась одному из охранников, скоро свадьба. Оба монарха вели себя благопристойно. А ты куксилась в своём уголке, не желая знать правду. Вот и докуксилась до смертного греха. Я был очень занят и не мог уделить тебе время. Зато сейчас оно у меня появилось. Буду с тобой до полного твоего выздоровления, ужаленная ты моя гордячка…
Марья снова прижалась к груди иерарха и закрыла глаза. Информация обрушилась на неё лавиной, сметая все её жалкие, горькие построения. Она была ошеломлена и сломлена.
Ноги сперва словно пронзило током, потом они стали чужими и... отнялись.
– Зуши, у меня прединсульт, – успела она произнести, прежде чем её перекосило. И мир вокруг потёк и поплыл, словно кто-то налил на холст красок и грубо дёрнул за край.
Очнулась она в знакомой мягкости своей кровати в “Мамином уголке”. Пахло рыбным бульоном и цветущими яблонями за окном.
Роботесса Аксинья, не меняя бесстрастного выражения лица, вливала в неё, ложка за ложкой, вкусную живительную жидкость.
Зуши сидел на диване под картиной, изображавшей стаю диких гусей, которая навсегда замерла в стремлении к тёплым краям. В гостиной пробумкало трижды.
– Сейчас ночь или день? – сипло спросила Марья.
– День, и прекрасный, солнечный, погожий. Вставай, милая, и айда гулять. В саду всё цветёт и благоухает. Жизнь, – он улыбнулся, и в комнате стало ещё светлее, – прекрасна и удивительна.
Кто придёт с трубкой мира
Посланец небес протянул Марье руку как ультиматум. Она, не долго думая, шустро её поцеловала, а потом, ойкая, принялась растирать поясницу – стан-то её за последний год хоть и истончился до осиного, но стал побаливать.
– Я не пойду к ним мириться! – решительно пробормотала она. – Они первые начали! Отнеслись ко мне как... к вражине. Как к непогоде, которую проще переждать, чем понять!
– Да, получился дисконнект, – кивнул Зуши, и в его глазах мелькнула смешинка. – Романов ожидал от тебя горячей благодарности за подвиг милосердия, а получил ледяное непонимание на пару с презрением. Он расстроился. Подумал, что ты ухватилась за повод, чтобы отсечь его, впрочем, как и Андрея. А несчастный Огнев разрывался между любовью к тебе и мужской солидарностью, в итоге выбрал чувство долга перед Богом. Скрывал, что сопереживает духовному радению Романова, которого ты сочла исчадием ада и банально забила на него… Стал тяготиться бессмысленностью этой ситуации. Итог известен.
Зуши на мгновенье задумался, и в его глазах мелькнула память целых эпох:
– Марья, ты самое загадочное существо на свете. Твой почерк не меняется. Всегда убегаешь, ускользаешь, пропадаешь в самый ответственный момент, вместо того чтобы разобраться на месте. Ты и в раю на все мои назидания отвечала одним: сбегала. Причём, не куда-нибудь, а прямиком в самые в страдалищные миры, откуда мне потом приходилось тебя вытаскивать, рискуя собственной репутацией и крыльями. И за тысячу земных лет ты не изменилась ни на йоту. Понять тебя невозможно!
Он поднял руку, словно останавливая её возражение.
– Я ни в коем случае не обличаю тебя, милая. Ты такая, и ничего тут не поделаешь. В этом твоя сила. Потому что для самой сложной миссии во вселенной – обоживания этого упрямого, грешного человечества – выбрали не какую-нибудь послушную, беленькую, предсказуемую овечку. Выбрали тебя. Совершенно безбашенную сорвиголову с сердцем, которое не умеет любить вполсилы. И, как видишь, не просчитались. Думаю, все все твои побеги – это лишь способ найти новый угол атаки. Все твои обиды – топливо для следующего рывка. Так что перестань хоронить себя. Ты всё ещё нужна здесь. Им. Тем, которые без тебя – всего лишь могущественные одинокие мужчины, которые запутались в своих долгах и принципах. Реши этот вопрос. По-своему. Как ты умеешь. Как делала это всегда.
– Зуши! – перебила его Марья, и в глазах её заплясали огоньки. – А давай я научу тебя танцевать!
– Я умею, – ответил небесный иерарх. – Ангелы не только поют, но и витают, парят, кружатся и делают это не хуже, чем ты, милая.
– Да ну? Докажи! А по-человечески? С притопом и прихлопом?
Они обменялись взглядами – вызовом и принятием вызова. Засмеялись. Зуши нежно обнял её за талию, а Марья положила руку на его плечо. И они взмыли в небесный зенит. Облака тут же расступились, образовав гигантский бальный зал.
Под неслышную для смертных эолову серенаду ветров они отплясали всё, что знали: от задумчивого вальса до залихватской польки, заставившей северное сияние пуститься в пляс где-то над Шпицбергеном. Они кружились, смеялись и падали вниз, чтобы в последний момент снова взметнуться ввысь.
Натанцевались до полного упаду. И опустились на землю не где-нибудь, а прямо на берегу речки, омывавшей её сад, в мягкую, пахнувшую фиалками траву. Небо на востоке уже окрасилось в персиковые тона. Марья, запыхавшаяся и сияющая, с цветком, застрявшим в волосах, посмотрела на Зуши.
– Знаешь что, любименький Зушенька? – сказала она, и в её голосе зазвенел давно забытый металл воли. – Я себя, наверное, переломлю и... в общем, такое этим двоим устрою! Объяснительную на кулаках! А потом… может, и чаю попьём.
Зуши лишь улыбнулся, поправил свой безупречный рукав и растворился в утреннем воздухе, оставив после себя лёгкий аромат озона и беззвучное: «Удачи, гордячка. И постарайся дверь не сорвать с петель».
Марья села на траву, слушая, как просыпается сад.
И впервые за долгий год её сердце затрепыхалось не от боли, а от предвкушения. Чего? Даже интересно стало.
Она привыкла видеть в этих двух – предателей, а тут выяснилось, что они – хорошие. Придётся провести собеседование на тему «Что это было и как мы будем жить дальше, чтобы мне не пришлось снова договариваться с волками».
Марья, шатаясь от усталости, двинулась вперёд, но едва дотопала до беседки, шагнула в неё, улеглась на дощатый пол, нашарила рукой что-то вроде думочки или половика, удобнее устроилась, поджала ноги. Веки её враз отяжелели.
Остатком сознания подумала: слишком много всего случилось здесь и сейчас. Она успела упасть на самое дно, Зуши подхватил, пронёс её по дуге в самую небесную верхотуру! И теперь она должна будет... Что? Зуши ловко, без подстёгиваний и понуканий, отправил её мириться с Романовым и Огневым. После такой тоски, такого окукливания и небесного встряхивания ей просто необходимо было это действие.... Однако выход нужен только с позиции силы! Не «простите меня», а «так, пацаны, разбираем полёты, а то вы без меня совсем разболтались».
Она крепко уснула и не слышала, как вокруг неё засуетились прибежавшие Морозко и Проша, как захлопотала Аксинья, укрывая её пледом, как Геракл поднял хозяйку на крепкие металлические свои руки и отнёс в дом, на законное её ложе.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская