Кристина нашла Ивана на ферме в душный полдень следующего дня. Солнце стояло в зените, заливая все вокруг золотистым светом, но под раскидистой старой яблоней, отцветающей последним нежным кружевом, царила прохладная тень. Иван сидел склонившись над сбруей. Инструменты: шило, нитки, кожаный ремень, были аккуратно разложены на расстеленной холстине. Мужчина чинил упряжь с молчаливым упорством, будто вкладывал в это занятие всю накопившуюся за дни тревогу.
Увидев Кристину, идущую по вытоптанной тропинке, он на мгновение замер. Ремень застыл в его руках, а взгляд на долю секунды утратил сосредоточенность, словно он пытался решить, готов ли встретиться с тем, что неизбежно надвигалось. Затем медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, отложил шило и выпрямился, отставив в сторону ведро, на котором сидел.
Его лицо было уставшим и серьёзным. Ни тени улыбки, ни проблеска тепла, только напряжённая линия сведённых бровей и плотно сжатые губы.
Кристина подошла ближе. Под ногами шуршала трава, звук казался ей невыносимо громким в той напряжённой тишине, что повисла между ними. Воздух был тёплым, пахло землёй, навозом,сладковатым дымком откуда‑то издалека и мёдом от цветущего на краю поля иван‑чая. Эти запахи смешивались в странную симфонию: с одной стороны будничное, земное, с другой что‑то лёгкое, почти волшебное.
— Ваня, мне нужно тебе кое‑что сказать. Это очень важно, — начала она, и голос её прозвучал чуть хрипло от волнения.
Он молча кивнул и скрестил руки на груди.
Кристина сглотнула, собираясь с духом.
— То, что случилось тогда с твоими коровами, с водой… это была не я. То есть я, но я не целенаправленно, не со зла. Но моя вина в этом есть. — Она сделала паузу, подбирая слова,которые не ранили бы его ещё сильнее. — У меня есть… особые способности. Дар. Как был у моей матери. Я могу… чувствовать вещи, влиять на них.Иногда лечить, помогать. А иногда, когда я сама не в порядке, когда во мне слишком много злости,боли, смятения… эта сила выходит из‑под контроля и может, сама того не желая, навредить. Я не умела ей управлять. Не понимала, как. Теперь… теперь буду учиться. Обязательно.
Она ждала насмешки, недоверия, отторжения, того самого страха, который видела в глазах других. Но Иван слушал молча, не перебивая. Его взгляд был устремлён прямо на неё, ловя каждое слово, каждое движение её губ. Вокруг них жужжали первые шмели, порхал мотылёк, жизнь кипела своим чередом, контрастируя с серьёзностью момента.
— Я знаю, — наконец произнёс он тихо.
Кристина отшатнулась, будто от невидимого толчка.
— Что?.. Что ты знаешь?
— Я знаю, — повторил он чуть твёрже, разжимая руки и опуская их вдоль тела. — Про твою мать,Ольгу, все тут знали. Шептались, перешёптывались. И я… я видел своими глазами…. Как телёнок, который почти уже не дышал, на моих глазах ожил от твоего прикосновения. Как ты,никуда не выходя, сказала Лизе, где её кот. Я не глупый, Кристина. Вижу, что вижу.
Его голос звучал ровно, он всё так же не отводил взгляда, и в его глазах она наконец увидела то, чего боялась больше всего: понимание.
— И… и тебя это не пугает? — прошептала она, не веря своим ушам. — После того, что случилось с водой, с коровами? После той порчи?
Он покачал головой. В его глазах появилась та самая, редкая теплота, как тогда, у хлева, когда телёнок сделал свой первый исцелённый вдох.
Кристина стояла, затаив дыхание, вслушиваясь в каждое слово Ивана. Солнце, пробившееся сквозь листву старой яблони, золотым зайчиком скользнуло по его щеке, подчеркнув упрямую складку у рта и твёрдую линию подбородка. В этот миг он казался ей не просто фермером, он был скалой, о которую можно опереться.
— Пугает? Нет, — произнёс он и сделал шаг к ней.
Его движение разорвало невидимую границу между ними. Теперь она видела всё: мелкие морщинки у его глаз, каждую трещинку на обветренных губах, загар на скулах. В его взгляде не было ни тени сомнения, ни намёка на страх.
— Мои животные от твоих прикосновений здоровеют. Боль уходит. Жизнь возвращается. Какая же ты ведьма? Ты… волшебница. Настоящая.
Эти слова, произнесённые его грубоватым, низким голосом, прозвучали для Кристины как самое нежное, самое смелое и самое честное признание на свете. Внутри неё что‑то дрогнуло. Она попыталась собраться с мыслями, найти слова, способные донести всю тяжесть правды, всю ответственность, которая легла на её плечи.
— Но я могу быть опасной, — не сдавалась она, глядя ему прямо в глаза. — Есть вещи… древние, тёмные. Проклятие в роду. Я не всегда могу это контролировать…
Её голос дрогнул.
— Всё мы в чём‑то опасны, — перебил Иван. — Я, когда в ярости, могу кулаком дверь вышибить и потом месяц новую ставить. Ты можешь, когда тебе плохо, нечаянно воду в колодце испортить. Мы все этому учимся. Я свою злость в кулак собирать и направлять в дело. А ты учишься свою силу понимать и рулить ей.
Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние до минимума. Его рука медленно поднялась, осторожно, будто он боялся вспугнуть птицу. И когда она не отстранилась, коснулся её щеки.
Его пальцы были шершавыми от постоянной работы, мозолистыми, но прикосновение оказалось бесконечно нежным и бережным, будто он держал в ладони хрупкий цветок.
— Главное, чтоб здесь, — он ткнул себя пальцем в грудь, где билось сердце под заношенной рубахой, — было всё на своих местах. Чисто и правильно. А у тебя… у тебя оно, я вижу, на месте.
Кристина почувствовала, как внутри неё рушится последняя стена. Та, что она возводила, защищая себя от мира и от самой себя.
— Я не боюсь тебя, Кристина, — его голос звучал тихо, но каждое слово отдавалось в ней раскатами грома. — Я боюсь тебя потерять. Вот и вся моя правда.
И в этот момент, под тёплым солнцем начинающегося лета, под тихий шелест молодой листвы, все её страхи, все сомнения, все призраки проклятий показались ей такими ничтожными и глупыми. Она прикрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова, уже в который раз за эти дни, текут слёзы. Но на этот раз от щемящего счастья и огромного, всепоглощающего облегчения. Они были тёплыми, как этот майский день.
Ветер ласково перебирал пряди её волос, где‑то вдалеке мычала корова, а шмели деловито сновали между цветами, будто спеша завершить свои важные дела. Кристина наклонилась и прижалась лбом к его груди. Иван обнял её крепко, без лишних слов. Они стояли так посреди фермы, под ласковым солнцем и лёгким, игривым ветерком, сметавшим с яблони последние белые лепестки. Кристина чувствовала, как что‑то окончательно и бесповоротно щёлкает внутри неё, замыкая цепь, сбрасывая последние оковы. Как будто последний, самый сложный замок на двери её души тихо открылся, впуская внутрь не только свет, но и тепло чужого, ставшего своим, сердца.
«Я нашла не просто любовь или опору, — пронеслось у неё в голове. — Я нашла настоящего союзника. И это значит больше, чем любая магия».
Иван слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был полон той нежности, которая не требует громких слов и клятв. Он провёл ладонью по её щеке, стёр слезинку, задержал руку на её затылке, будто хотел навсегда запомнить это ощущение: тепло её кожи, мягкость волос, биение её пульса под пальцами.
— Мы справимся, — сказал он шёпотом. — Вместе.
И она кивнула, не находя слов, но чувствуя, как за спиной расправляются крылья. Где‑то вдали, за полями, раздавался крик птицы, звонкий, свободный, полный жизни…