Елена смотрела на папку с документами так, как сапер смотрит на обезвреженную мину. Выдохнула. Всё чисто. Выписки из ЕГРН свежие, справки об отсутствии задолженностей — хрустящие, договор купли-продажи вычитан юристами до запятой. Завтра утром этот гештальт длиной в год наконец-то закроется.
«Бабушкина трешка» в сталинке висела на Елене мертвым грузом. Актив токсичный, как просроченный кредит. Половина принадлежала ей, половина — племяннице Алине. И если Елена была системным блоком этой семьи, вечно гудящим от нагрузки, то Алина была вирусом. Трояном, который жрет ресурсы и выдает ошибки в самый неподходящий момент.
Двадцать три года. Ни дня трудового стажа. Зато амбиций — на госкорпорацию. Алина жила в этой трешке одна, превратив дубовый паркет и высокие потолки в декорации для своих бесконечных тусовок.
Елена сделала глоток остывшего эспрессо. Покупатель был идеальным. Молодая пара айтишников, с ипотекой, одобренной еще по старым ставкам. Цену они давали такую, что можно было купить студию в новостройке и еще на ремонт бы осталось.
Телефон на столе ожил в одиннадцать вечера. На экране высветилось: «Алина (Племянница)».
Внутри у Елены сработал датчик аварийной тревоги.
— Алло, — сказала она сухо.
— Лен, привет, — голос Алины звучал тягуче, лениво. Так говорят люди, которые только что проснулись после обеда или выпили слишком много дешевого просекко. — Слушай, я тут подумала... Я завтра не приеду.
Елена почувствовала, как желудок скручивается в тугой узел. Это был третий раз. Третий срыв сделки за год.
— Алина, — Елена старалась говорить ровно, хотя хотелось швырнуть телефон в стену. — У нас задаток принят. У нас сделка в банке в 9:00. Ты документы собрала?
— Ой, да не нуди, — в трубке послышался шелест, будто Алина потягивалась. — Настроение не то. Да и продешевили мы. Я тут с Вадиком посоветовалась, он говорит, рынок сейчас на дне, надо ждать. И вообще, мне жить негде. Пусть пока стоит.
Вадик. Очередной «перспективный стартапер», который жил у Алины, ел продукты, купленные на деньги Елены, и давал советы космического масштаба.
— Рынок падает, Алина. Через полгода мы эту квартиру будем продавать с дисконтом в тридцать процентов. Ты живешь за мой счет. Коммуналку плачу я. Налог плачу я. Ты понимаешь, что ты меня подставляешь на деньги? На очень серьезные деньги?
— Ой, началось! — голос племянницы стал визгливым и неприятным, как звук пенопласта по стеклу. — Ты привыкла у себя в офисе холопами командовать, а здесь я собственница! Имею право. Захочу — вообще никогда не продам. Буду жить и радоваться. А коммуналку плати, ты же у нас богатая, не убудет. Тетя Лена — добрая душа, ага. Всё, я спать хочу. Не звони мне утром.
Гудки.
Елена медленно опустила руку с телефоном. Тишина в кабинете стала плотной, ватной. Она представила Алину. Эту рыхлую, пахнущую вейпом и несвежим бельем девицу, которая сейчас, наверное, хихикает с Вадиком, чувствуя себя хозяйкой жизни. Она воображает, что Елена — это такой бездонный ресурс, банкомат с функцией уборщицы, который поворчит, но всё оплатит.
Елена встала. Подошла к окну. В стекле отразилась уставшая женщина с жесткой складкой у губ. Антикризисный менеджер. Человек, который увольнял целые отделы, когда компания шла ко дну.
Почему она позволяла этой сопле вытирать об себя ноги? Жалость? Память о сестре?
Жалость — это баг. А баги надо фиксить.
Она не стала перезванивать Алине. Не стала писать умоляющие сообщения. Она набрала номер покупателя, несмотря на поздний час.
— Михаил? Доброй ночи. Это Елена. Сделка отменяется. Нет, не переносится. Отменяется совсем. Квартира проблемная. Второй собственник недееспособен в переговорах. Я возвращаю вам задаток в двойном размере прямо сейчас. Извините.
Она нажала «отбой». Зашла в банковское приложение. Перевела сумму, от которой её личный бюджет жалобно скрипнул. Это была плата за науку.
— Ну что ж, Алина, — сказала она в пустоту. — Ты хотела быть собственницей? Будь. Только правила в этом общежитии теперь устанавливаю я.
В ней выключилась тетка. Включился ликвидатор.