Зеркало в прихожей отражало безупречность. Марина поправила бретельку изумрудного платья, которое стоило как половина отпуска на море, и критически осмотрела себя. Тридцать два года. Десять лет брака. Сегодня она выглядела не как уставшая жена, а как дорогой лот на аукционе элитной недвижимости. Укладка волосок к волоску, макияж, способный выдержать ядерную войну, и взгляд хищницы, которая точно знает свой процент со сделки.
Этот вечер был распланирован полгода назад. Столик в ресторане, где подают устриц самолетом из Японии, был забронирован с внесением депозита, сумма которого заставляла Марину (при всей её привычке к большим цифрам) слегка морщиться. Это была не просто еда. Это была инвестиция в их с Олегом отношения, которые в последнее время напоминали старый, но надежный седан — едут, но искры уже не высекают.
— Олежка, такси через пятнадцать минут! — крикнула она вглубь квартиры. — Ты запонки нашел?
Олег вышел из спальни, застегивая пиджак. Он выглядел неплохо, хотя в глазах читалась привычная легкая паника человека, который боится сделать что-то не так.
— Марин, а мы точно успеем? Там пробки...
Договорить он не успел. В дверь позвонили. Не деликатно, как курьер с цветами, а настойчиво, требовательно, словно полиция нравов пришла закрывать подпольное казино. Длинный, вдавливающий звонок, от которого по спине побежали мурашки.
Марина глянула на часы. Такси рано? Нет, приложение показывало, что машина еще едет.
Она открыла дверь.
На пороге стояла Капитолина Андреевна. Крестная Олега. Женщина-монумент, женщина-катастрофа и главная актриса погорелого театра их семейного клана.
Она была во всем черном. Черный платок, сбившийся набок, черное пальто, похожее на балахон дементора, и тяжелые, грязные ботинки, на подошвах которых комьями висела свежая глина.
От неё пахло так, словно она только что вылезла из склепа: сырой землей, дешевым ладаном, застарелым потом и корвалолом. Этот запах мгновенно заполнил прихожую, вытесняя дорогой парфюм Марины.
— Ох... — выдохнула Капитолина, хватаясь за косяк грязной перчаткой. — Ох, деточки... Не закрывайте дверь, душе воздуха мало...
Она не стала разуваться. Игнорируя коврик и вылизанный до блеска керамогранит, она шагнула внутрь, оставляя за собой жирные, глинистые следы.
— Капитолина Андреевна? — Марина застыла, чувствуя, как идеальный вечер трещит по швам, как дешевая ткань. — Что случилось? Мы уходим, у нас ресторан...
— Ресторан... — простонала крестная, закатывая глаза так, что остались одни белки. — Жрут они... А я с кладбища еду. Подругу хоронила, Марь Иванну. Царствие небесное... Ох, как же мне плохо... Ноги отнялись. Холод кладбищенский сковал, прямо по жилам пошел...
Она двинулась по коридору, как танк Т-34, сметая всё на своем пути своей мощной энергетикой страдания.
— Тетя Капа? — Олег выскочил из комнаты, бледнея на глазах. При виде крестной он мгновенно превращался из тридцатипятилетнего мужчины в нашкодившего пятиклассника.
— Олежа! Сыночек крестный! — взвыла Капитолина и рухнула в их спальню.
Марина не успела даже рот открыть. Крестная, в своем грязном пальто, в глинистых ботинках, с размаху плюхнулась на их супружескую кровать. На белоснежное, накрахмаленное покрывало из египетского хлопка, которое Марина купила специально к юбилею.
Грязь с ботинок тут же впечаталась в ткань. Запах сырости и кладбища накрыл спальню удушливым облаком.
— Умираю я, Олежа... — прохрипела Капитолина, хватаясь за сердце. — Всё, пришел мой час. Марь Иванна позвала. Вижу свет, а в глазах темно...
— Капитолина Андреевна! — Марина влетела в спальню, глядя на испорченное покрывало. Внутри неё закипала холодная, расчетливая ярость. — Встаньте! Вы в обуви на постели!
— Ты о тряпках думаешь, меркантильная душа? — Капитолина приподняла голову, и в её глазах на секунду мелькнула стальная злоба, прежде чем она снова изобразила умирающего лебедя. — Человек перед Господом предстает, а она о простынях печется... Олежа, дай воды! И сядь рядом. Держи меня за руку.
Олег заметался.
— Марин, ну ты чего... Человеку плохо. Сейчас воды, сейчас...
Он метнулся на кухню.
— Никакого ресторана, — заявила Капитолина, удобно устраиваясь на подушках (тоже белоснежных) и пачкая их сальными волосами. — Не по-христиански это. Как можно жрать устрицы и вино хлестать, когда родная кровь отходит к праотцам? Грех это. Страшный грех. Олежа, читай Псалтырь! Вслух читай, отгоняй тьму!
Олег вернулся со стаканом воды и валидолом. Руки у него тряслись.
— Тетя Капа, может, скорую?
— Не надо скорую! — рявкнула она неожиданно бодро, но тут же осеклась и снова захрипела. — Врачи — убийцы. Они меня только добьют. Мне родное тепло нужно. Молитва нужна. Сиди здесь, держи руку, пока я не остыну. До утра сиди. А ты, Марина, иди, развлекайся, если совести нет. Оставь мужа с умирающей.
Марина стояла в дверях, сжимая клатч так, что побелели костяшки. Она видела этот спектакль не в первый раз, но сегодня масштаб наглости пробил потолок. Капитолина не умирала. У неё было давление космонавта и здоровье быка. Она просто не могла пережить, что у них праздник, что они тратят деньги на «глупости», а не несут их ей.
Взгляд Марины скользнул по грязным разводам на покрывале. По перекошенному от страха лицу мужа. По самодовольной физиономии старухи, которая уже примеривалась, как удобнее улечься, чтобы испортить им ночь.
«Ну уж нет, — подумала Марина. — Сделку срывать я не позволю. Это моя территория, и здесь действуют мои правила аренды».
Она медленно расстегнула клатч и достала телефон.