Курица стоила пятьсот восемьдесят рублей. Людмила запомнила эту цифру на всю жизнь — потому что именно столько её муж вложил в новогодний стол на девять человек. А она — одиннадцать тысяч. И два дня у плиты.
Слово «партнёр» применительно к браку Людмила узнала уже после того, как прожила с Геннадием восемнадцать лет. До этого они были мужем и женой, а потом вдруг стали партнёрами.
Случилось это три года назад, когда Геннадий вернулся с какого-то бизнес-тренинга и объявил, что теперь всё будет по-современному.
— Понимаешь, мы с тобой оба работаем, оба зарабатываем, — объяснял он тогда, сидя на кухне с блокнотом. — Нет никакого смысла сваливать всё в одну кучу. Каждый отвечает за своё, и никаких обид.
Людмиле было тогда пятьдесят четыре, дочь Катя уже жила отдельно с мужем, и как-то не хотелось затевать перестройку семейного уклада. Но Геннадий был настойчив.
— Ты же сама всегда говорила, что хочешь независимости, — напомнил он. — Вот она, твоя независимость. Никто не контролирует твои траты, никто не спрашивает, зачем тебе новая кофточка.
Людмила действительно когда-то так говорила. Лет двадцать назад, когда Геннадий зарабатывал в три раза больше неё и каждую её покупку встречал поднятыми бровями. С тех пор многое изменилось. Её повысили до заведующей отделом, его контора пережила три реорганизации, и теперь разница в зарплатах была уже не такой существенной.
Геннадий получал шестьдесят восемь тысяч, она — сорок три.
Но система уже работала.
Коммуналку делили пополам. Продукты — каждый покупал себе сам, но на общие ужины скидывались по очереди. Крупные покупки обсуждались отдельно: кому нужнее, тот и платит, или пополам, если вещь общая.
Людмила поначалу даже радовалась — никаких скандалов из-за денег, всё чётко и понятно.
Первый звоночек прозвенел на Катином дне рождения. Дочери исполнялось двадцать пять, и она хотела собрать родителей и родителей мужа за одним столом.
— Мам, я всё сама организую, вам только прийти, — сказала Катя по телефону. — Ну и подарок, конечно.
Людмила обрадовалась и вечером завела разговор с Геннадием.
— Нужно Кате подарок купить. Я думала, может, золотые серёжки? Она давно хотела.
— Хорошая идея, — согласился Геннадий. — Сколько стоят?
— Я присмотрела за двенадцать тысяч. Красивые, с камушками.
— Отлично. Значит, с тебя шесть.
Людмила осеклась.
— В смысле — с меня шесть?
— Ну мы же пополам всё делим. Или ты хочешь, чтобы я один платил?
— Гена, это подарок дочери. От нас обоих.
— Вот именно. От нас обоих. Поэтому и пополам.
Людмила тогда не стала спорить. Отдала шесть тысяч, хотя это было почти четырнадцать процентов её зарплаты, а для Геннадия — меньше девяти. Но промолчала.
Подумала — ладно, он же по-своему прав.
Потом был Новый год, и Людмила решила, что нужно собрать родных у себя. Катя с мужем, мама Людмилы из Подмосковья, сестра Вера с семьёй. Давно не виделись, а праздник — хороший повод.
— Пять взрослых и двое детей у Веры, — подсчитала она. — Плюс мы с тобой. Девять человек.
— Погоди, — остановил её Геннадий. — Это всё твои родственники.
— В смысле — мои?
— Ну, твоя мама, твоя сестра. Катя — да, общая, но остальные — твои.
Людмила не сразу поняла, к чему он клонит.
— И что?
— Значит, расходы на твоих гостей — твои.
Она смотрела на него и искала в его лице хоть тень иронии. Не нашла.
— Гена, мы двадцать один год женаты. Моя мама — это и твоя семья тоже. Вера — твоя родня.
— Родня-то родня, но денег я на них не планировал. У меня бюджет расписан до копейки.
— А на своих родственников планировал?
— У меня их нет, ты знаешь, — пожал плечами Геннадий.
Его родители умерли давно, братьев-сестёр не было.
— Поэтому мне проще. Но я же не виноват, что у тебя большая семья.
Людмила не спала в ту ночь. Лежала, смотрела в потолок и считала.
Если готовить на девятерых — это минимум тысяч восемь на продукты. Салаты, горячее, нарезки, детям что-нибудь сладкое. Подарки маме и сестре — ещё тысячи три. Итого одиннадцать. Четверть её зарплаты.
Утром она попыталась ещё раз.
— Гена, может, хотя бы частично разделим? Не пополам, но хоть как-то?
— Люда, мы же договаривались, — терпеливо, как ребёнку, объяснил он. — Каждый отвечает за своих. Когда мы ездили к моим друзьям на дачу, я же не просил тебя скидываться на бензин и шашлыки.
— Так это была одна поездка на полдня.
— Принцип тот же.
Она замолчала.
Принцип. У них теперь всё было по принципу.
Людмила открыла заначку. Откладывала понемногу — на всякий случай, на лечение зубов, на помощь дочери. Там лежали двадцать две тысячи.
Взяла десять, чувствуя себя так, будто обворовывает саму себя.
Маме позвонила вечером.
— Мам, ты когда приедешь?
— Тридцатого утром. Люда, может, мне чего привезти? Я тут грибы насолила.
— Привези грибы. И, мам, если несложно — купи мандаринов. Килограмма три. Тут дорого очень, а у вас на рынке дешевле.
— Конечно, доча. Чего ещё надо?
У Людмилы защипало в глазах. Мама на пенсии в семнадцать тысяч предлагает помочь. А муж с шестьюдесятью восемью тысячами считает её родню чужими.
— Ничего, мам. Грибов и мандаринов хватит.
Двадцать девятого декабря Людмила взяла отгул. С утра поехала на рынок — там дешевле, чем в супермаркете. Три часа ходила между рядами, выбирала, торговалась, тащила тяжёлые сумки. К обеду еле дошла до машины с четырьмя пакетами, руки побелели от ручек.
Геннадий сидел дома перед телевизором.
— О, закупилась? Молодец.
— Мог бы помочь донести от парковки.
— Так ты же на машине ездила.
— На рынок — да. А от парковки до подъезда — пешком. С сумками.
— Ну позвонила бы, я бы спустился.
Людмила промолчала.
Позвонила бы. Попросила бы. Всё теперь нужно было просить.
Она разбирала продукты, а в голове крутились цифры. Восемь тысяч четыреста двенадцать рублей на рынке. На кассе в супермаркете — ещё две тысячи сверху за то, что на рынке не нашла. Итого — десять с лишним.
И ещё подарки.
Тридцатого вечером приехала Вера с мужем и детьми. Племянники Ваня и Маша сразу побежали к ёлке рассматривать игрушки. Вера прошла на кухню.
— Люд, чем помочь?
— Помой пока овощи на салат. Вон, в пакете.
Вера мыла морковь и молчала. Потом всё-таки спросила:
— Геннадий-то помогает?
— Он обещал курицу запечь.
— Серьёзно?
— Ну да. Сказал, что возьмёт на себя горячее.
Вера хмыкнула, но ничего не добавила.
Мама приехала к девяти. Привезла банку грибов, три килограмма мандаринов и зачем-то пакет с домашними котлетами.
— Это на всякий случай, — объяснила она. — Вдруг не хватит чего.
Людмила обняла её и уткнулась лицом в плечо. Пахло зимой, домом, детством.
Тридцать первого Людмила встала в шесть утра. Резала, варила, смешивала, накрывала. Геннадий появился на кухне в одиннадцать.
— Где курица?
— В холодильнике.
— Нужно её достать, чтобы согрелась перед запеканием.
Курица была одна. Средняя, килограмма на полтора. Людмила посмотрела на неё и подумала: это на девять человек?
Но промолчала.
К часу дня курица была в духовке. Рядом с ней Людмила поставила свою утку — купила вчера на рынке за тысячу двести, потому что поняла: одной курицы не хватит.
— Ты что, ещё и утку взяла? — удивился Геннадий.
— Ну мы же всё-таки девять человек.
— А, ну да. Тогда логично.
Вклад Геннадия в праздничный стол составил одну курицу за пятьсот восемьдесят рублей и бутылку минералки.
Людмила не считала специально, но цифра сама всплыла в голове — шестьсот семьдесят два рубля.
Её вклад — больше одиннадцати тысяч.
Плюс два дня готовки.
В восемь вечера гости сели за стол. Катя с мужем пришли последними, принесли торт и шампанское.
— Мам, какой стол, — восхитилась дочь. — Ты всегда так умеешь.
— Я старалась.
Стол действительно получился красивый. Оливье в большой салатнице, селёдка под шубой, заливное — Людмила научилась его делать ещё у свекрови, давно покойной, и с тех пор этот рецепт стал её фирменным. Утка с яблоками, курица Геннадия, нарезки, соленья, мамины грибы, мандарины пирамидкой.
Людмила смотрела на стол и не чувствовала радости.
Только усталость. И какую-то тупую, ноющую обиду.
Геннадий сидел во главе, разливал минералку, шутил с Вериным мужем про футбол. Дети хихикали над чем-то своим. Мама рассказывала Кате про соседку, которая в семьдесят два года завела кота.
Всё было хорошо.
Почти.
После боя курантов Вера вышла покурить на лестницу. Вернулась странная.
— Люд, можно тебя на секунду?
Они ушли в спальню.
— Я тебя давно хотела спросить, но не знала как. Вы с Геннадием — нормально?
— В каком смысле?
— Ну, в смысле — нормально. Я смотрю, он сидит, как гость. Ты носишься с утра, а он телевизор смотрел.
— Он курицу запёк.
— Люда, одна курица на девять человек — это несерьёзно. Я видела ценник, ты его не оторвала. Пятьсот восемьдесят рублей. Это вообще вклад?
Людмила молчала.
— Мама тоже заметила, — продолжила Вера тише. — Она мне сказала: «Верочка, что-то Гена совсем обленился». Это мама так выразилась. Я бы сказала жёстче.
— Вера, всё нормально. У нас просто система такая. Раздельный бюджет.
— Это как?
— Каждый отвечает за своё. Свои расходы — сам. Его родня — он платит, моя — я.
Вера смотрела на неё с таким выражением, будто Людмила сообщила, что живёт с инопланетянином.
— И ты согласилась на это?
— Это же честно. Никто никому не должен.
— Люда, вы не партнёры по бизнесу. Вы семья. Двадцать один год.
Людмила молчала. Она и сама это знала.
Но одно дело — знать. И совсем другое — признать вслух.
В третьем часу ночи гости разошлись. Катя с мужем поехали к себе, Вера с семьёй — в гостиницу, они бронировали номер заранее. Мама легла в Катиной бывшей комнате.
Людмила мыла посуду.
Геннадий сидел на диване с телефоном.
— Хороший праздник получился, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Молодец, постаралась.
Постаралась.
Она постаралась.
Людмила домывала тарелки и думала: он сказал это как благодарный гость. Не как муж, который празднует вместе с женой. А как человек, которого пригласили, накормили, развлекли, — и вот он благодарит хозяйку.
Спасибо за праздник.
— Гена, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты знаешь, сколько я потратила на этот стол?
— Ну, тысяч десять, наверное, — предположил он.
— Одиннадцать с лишним. Плюс подарки маме и Вере. Плюс два дня готовки.
— Ну, твои же родственники, — привычно ответил он. — Мы же договаривались.
Людмила вытерла руки полотенцем.
— Знаешь, что я поняла? Мы договаривались про партнёрство. Но партнёры — это когда поровну. А когда один тащит на себе всё, а второй курицу запекает — это не партнёрство. Это я не знаю что.
— Ну не драматизируй. Ты же сама хотела собрать родных.
— Хотела. И что?
— Вот и собрала. Все довольны, отлично посидели. Чего ты теперь?
Людмила посмотрела на него — сытого, довольного, с телефоном в руках. Двадцать один год. Общий ребёнок. Общая квартира.
И раздельные жизни.
Она не стала скандалить. Не стала плакать и выяснять отношения.
Просто ушла на кухню и достала телефон.
Набрала Веру.
— Привет. Вы ещё в Москве?
— Ещё да. Завтра уезжаем.
— Давай завтра пообедаем? Я угощаю.
— Ты угощаешь? — засмеялась Вера. — Богатая нашлась.
— Хочу с вами побыть. С тобой, с детьми.
Вера помолчала.
— Люд, ты как? В смысле — по-настоящему?
— Нормально. Правда.
— Ладно. Давай в час. Куда пойдём?
— Есть хорошее место на Покровке. Я скину адрес.
Геннадий второго января сидел дома. Людмила ушла в двенадцать.
— Ты куда?
— К Вере. Пообедаем перед её отъездом.
— А я?
— А ты можешь остаться. Или куда хочешь. Каждый за себя, верно?
Она не оглянулась от двери.
В ресторане племянники уплетали пасту, Вера пила кофе, а Людмила рассказывала. Про систему. Про курицу за пятьсот восемьдесят. Про мамины мандарины. Про заначку.
— Люда, — сказала Вера, когда та замолчала. — Ты понимаешь, что это ненормально?
— Теперь понимаю.
— И что будешь делать?
Людмила посмотрела на племянников, измазанных томатным соусом и абсолютно счастливых. На сестру, которая три часа ночи простояла с ней на кухне, помогая накрывать стол. На мир за окном, где люди жили семьями, а не партнёрствами.
— Пока не знаю. Но в следующий Новый год я не буду готовить на Геннадия.
— В смысле — уйдёшь?
— Не знаю. Может, просто перестану тащить всё на себе. Пусть его родственники — это его родственники. А мои — мои. По-честному.
Вера смотрела на неё изучающе.
— Это называется «дать ему почувствовать».
— Это называется «принцип». Он же так любит принципы.
Людмила вернулась домой к шести. Геннадий смотрел телевизор.
— Как посидели?
— Хорошо.
— Слушай, я тут подумал. Может, на следующий год к твоим не поедем? Ну, чтобы ты не тратилась. Как-то это несправедливо получается.
Людмила села в кресло напротив него.
— Несправедливо — это когда один готовит два дня, а второй курицу запекает. А в следующем году я хочу поехать к маме. Одна.
— В смысле — одна?
— В прямом. Ты же не любишь тратиться на моих родственников. Вот и не надо. Я поеду сама.
— А я?
— А ты можешь остаться. Или поехать к друзьям. Как хочешь. Каждый за себя, верно? По принципу.
Геннадий смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Люда, ты чего? Обиделась, что ли?
— Нет, Гена. Просто поняла кое-что.
— Что поняла?
Она встала с кресла.
— Что мы с тобой и правда партнёры. Только по квартире. А семья — это что-то другое.
Геннадий открыл рот, чтобы возразить, но Людмила уже вышла из комнаты.
В феврале у Геннадия заболела спина. Не сильно, но нудно, противно. Нужно было ездить на массаж и пить какие-то таблетки.
— Люда, поможешь записаться к врачу? Я в этих поликлиниках ничего не понимаю.
— Это твоё здоровье. Значит, твои расходы и твоя организация. По принципу.
Он смотрел на неё так, будто она сказала что-то немыслимое.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты же взрослый человек. Справишься.
Людмила ушла на работу и провела день спокойно, не думая о Геннадии.
Вечером он сидел хмурый и молчал.
Она не спрашивала.
В марте мама Людмилы позвонила с новостью: сосед по даче продаёт участок, недорого, можно выкупить и расширить свой огород.
— Люда, у меня денег нет, но если бы ты помогла, я бы тебе потом постепенно отдала.
— Мам, сколько нужно?
— Сто пятьдесят тысяч. Но это много, я понимаю.
Людмила подумала. У неё было отложено после зарплаты тридцать тысяч. Если экономить ещё три месяца, не покупать себе весеннее пальто, которое присмотрела...
— Мам, я помогу. Не отдавай, это подарок.
— Доча, ну как же...
— Вот так. Ты мне на Новый год мандарины возила. Мне тоже хочется тебя порадовать.
Геннадию она ничего не сказала.
Её деньги — её решение.
В апреле у Кати родился ребёнок. Мальчик, три шестьсот, назвали Андреем.
Людмила примчалась в роддом с цветами и пакетом вещей для малыша. Геннадий приехал вечером, постоял у палаты, сказал «поздравляю» и уехал домой.
— Он устал после работы, — объяснила Людмила дочери.
Катя посмотрела на неё долгим взглядом.
— Мам, я не маленькая. И давно всё вижу.
— Что видишь?
— Что вы с папой как соседи. Вежливые такие. Но не семья.
Людмила взяла внука на руки. Маленький, сморщенный, тёплый. Новая жизнь, которую нужно любить просто так, без всяких принципов.
— Катюш, иногда люди живут вместе по привычке. Это не страшно.
— Тебе не одиноко?
— Мне? — Людмила прижала к себе внука. — Нет. У меня ты есть. И вот он теперь.
В мае Людмиле исполнилось пятьдесят восемь. Не круглая дата, но всё же. Она никак не праздновала — Катя была занята с малышом, мама прихворала и не смогла приехать, Вера — далеко.
Геннадий утром поздравил дежурно.
— С днём рождения. Подарок потом выберешь сама, скажи, сколько стоит, я половину дам.
Людмила кивнула.
Она уже не ждала другого.
На работе коллеги скинулись на торт и сертификат в книжный магазин. Людмила улыбалась, благодарила, ела торт и думала, что эти люди, с которыми она видится по восемь часов в день, отнеслись к её дню рождения теплее, чем человек, с которым она спит в одной постели двадцать два года.
Летом Геннадий засобирался в отпуск.
— Поедем куда-нибудь? На море?
— На чьи деньги?
— Ну, пополам. Как обычно.
Людмила подсчитала. Путёвка на двоих — тысяч восемьдесят. Её половина — сорок. Это почти месячная зарплата. Плюс Катя просила помочь с коляской для Андрюши, а мама хотела переделать крышу на даче.
— Гена, я в этом году никуда не еду. Денег нет.
— Как нет? Ты же работаешь.
— Работаю. Но у меня другие расходы.
— Какие?
— Мои. Личные. По принципу.
Он смотрел на неё обиженно, как ребёнок, которому не купили мороженое.
— То есть мне одному ехать?
— Можешь с друзьями. Или с кем хочешь.
Геннадий уехал с коллегами в Крым на две недели.
Людмила осталась дома. И впервые за много лет почувствовала себя свободной.
Она убрала из шкафа его зимние вещи — в коробки, на антресоли. Переложила свои так, как удобно ей. Купила себе новую подушку — давно хотела, ортопедическую. Смотрела вечерами сериалы, которые он терпеть не мог. Готовила то, что любила сама, а не то, что он привык требовать.
Две недели без Геннадия стали лучшими за несколько лет.
Когда он вернулся, загорелый и довольный, Людмила встретила его ровно. Без радости, но и без раздражения.
— Как отдохнул?
— Отлично. Жаль, что тебя не было.
— Ничего. В следующий раз.
Следующего раза не было.
В ноябре Людмила сказала:
— Гена, я на Новый год уезжаю к маме. С Катей и Андрюшей.
— Надолго?
— На все каникулы.
— А я?
— А ты — как хочешь. Можешь с нами, но тогда скидываешься на общий стол. По-честному.
Геннадий молчал. Он чувствовал, что что-то изменилось, но не мог понять — что.
— Сколько скидываться?
— Пять тысяч. Это примерно твоя доля.
— Много.
— Ну тогда оставайся. Никто не заставляет.
Он остался.
Людмила собрала чемодан, взяла билеты на троих и уехала к маме.
В доме с печкой, с инеем на окнах, с запахом хвои и мандаринов, Людмила встретила новый год.
Катя укладывала Андрюшу, мама хлопотала у плиты, по телевизору шёл концерт.
Без Геннадия было хорошо. Спокойно. Правильно.
В двенадцать ночи Людмила загадала желание. Не вернуть любовь. Не изменить мужа. Не стать счастливой в браке.
Она загадала одно: чтобы хватило сил жить так, как хочется ей. Не по принципу. Не по договорённости. По-человечески.
Геннадий прислал сообщение в час ночи: «С Новым годом. Дома скучно. Может, зря не поехал».
Людмила прочитала.
И не ответила.
Она стояла на крыльце, смотрела на снег и думала о том, что двадцать два года — это много.
Но оставшиеся годы — ещё больше.
И тратить их на человека, который считает тебя статьёй расходов, она больше не собиралась.
Мама вышла следом, накинула ей на плечи платок.
— Холодно, доча. Зайди в дом.
— Сейчас, мам. Ещё минуту.
Они стояли рядом — мать и дочь. Две женщины, которые умели тащить на себе всё и никогда не жаловаться.
Только теперь Людмила решила: хватит тащить. Хватит молчать. Хватит быть партнёром.
Пора стать собой.