После утренней дойки Мария успела приготовить пшенную кашу в растопленной печи и настряпать оладьи. В буфете она нашла початую банку малинового варенья. Наверное, мать Петра еще варила в прошлом году. Вот так и бывает – человека уже нет, а память о нем остается в таких весточках. Мария помнила эту добрую старушку соседку Варвару Матвеевну, которая умерла всего месяц назад. Она всегда была добра к Марии, называла её «дочка». Кто ж знал, что она ей снохой станет, пусть и вот так странно, уже после смерти Варвары Матвеевны.
Петр завтракал молча. Он зачерпывал ложкой кашу, запеченную в печи до румяной корочки, заедал пышными оладьями с матушкиным вареньем, и Мария краем глаза уловила, как он незаметно положил добавку из чугунка. Это маленькое, неозвученное одобрение согрело ее изнутри. Значит, её стряпня понравилась.
Проводив его взглядом — Петр ушел на работу, не сказав «до свидания», просто кивнул на прощанье, — Мария отправилась в контору, где она работала учетчицей на полставки. Дорога казалась непривычно долгой. Каждый встречный, как ей казалось, смотрел на нее с любопытством и осуждением.
Почти сразу в конторе, где она уселась заполнять ведомости, ее окружили доярки, только что вернувшиеся с фермы, пропахшие навозом и парным молоком.
— Машка, правда, что ли? За Петьку-лесника замуж вышла? — начала самая бойкая, тетя Паня, упирая руки в бока. — Да как же так-то? Быстро же ты о муже забыла! Васька-то твой полгода всего как в земле, а ты уж в новую постель прыгнула? Шустрая, нечего сказать!
— Да, не по-людски это— подхватила другая. — Мужик он, конечно, хозяйственный, но бирюк несусветный. Тридцать лет, а всё без бабы. Поди, бессильный.
Язвительный хохот и подначки продолжались. Мария почувствовала, как горит лицо. Слова застряли комом в горле. Она хотела объяснить, что не по своей воле, что выгнали, что некуда было деваться, но от стыда и обиды могла только молча опустить голову, глядя в бумаги на столе.
— А вы, бабы, языки-то прикусите? — раздался у двери хриплый, спокойный голос. Это был скотник Матвей, старый, видавший виды дед. — Чего девку травите? По всему селу уже известно, как деверь-то её на улицу вышвырнул. Петр человека спас, а вы тут сплетничаете. Мужик поступок правильный сделал. И вам бы, голубушки, не осуждать, а помочь ей обжиться на новом месте.
Доярки засопели, зашумели, но нападки прекратили. Матвей кивнул Марии: «Иди, дочка, работай, не обращай внимания». Она прошептала «спасибо» и снова вернулась к работе. Сердце колотилось, как перепуганная птица. Стыд от сплетен смешивался с горькой благодарностью за заступничество. Значит, не все осуждают? Значит, кто-то понимает?
Обратная дорога домой была уже не такой тревожной. Слова деда Матвея грели душу, придавая сил.
Дом… Теперь это слово по отношению к дому Петра не вызывало прежнего ужаса, а было просто констатацией факта.
Вернувшись, она наконец-то решилась осмотреться. Дом был действительно большим, крепким, построенным на совесть еще отцом Петра. По сельским меркам зажиточный. Кто-то в селе даже с завистью ворчал «Богато живут. Таких в тридцатые раскулачивали. И откуда у людей деньги?»
Да и то, правда! Три комнаты и кухня для сельского дома – настоящие хоромы. В дальней самой большой комнате жил Петр — просторная комната с двумя окнами, выходящими на палисадник. Здесь стоял добротный стол, большая кровать, аккуратно застеленная, над кроватью ковер с оленями, чуть выцветший от времени. Печь-голландка, уже истопленная с утра, отдавала ровное, сухое тепло. И здесь стоял большой комод с телевизором! Настоящая роскошь для деревни.
Следующая комната, в которой ночевала Мария, была меньше, с одним окном в сад. Чистый застланный пёстрыми длинными дорожками пол, узкий топчан, на котором она спала, трюмо с зеркалом. А еще здесь был шкаф с книгами. Мария с любопытством рассматривала корешки книг: Пушкин, Достоевский, какая-то фантастика, стопки журналов «Моделист-конструктор», «За рулем», «Вокруг света». Настоящая библиотека! Мария любила читать, но книги не покупала, изредка ходила в сельскую библиотеку. И то муж ворчал, когда она садилась с книгой: «Лучше бы делом занялась». Она осторожно провела пальцем по "Евгению Онегину". Раньше она и мечтать не смела, что в её комнате будет стоять такое богатство. Теперь можно читать, не таясь, когда все дела переделаны.
Тут же в комнату выходила часть русской печи, над которой висела длинная занавеска и пучки сухих трав. За занавеской нашлись полотняные мешочки с паренками, морковными и свекольными.
Да, комнатка у неё была небольшая, почти скорлупка, но теперь ее собственная.
Мария так же заглянула в третью комнату — покойной матери Петра, Варвары Матвеевны. Дверь была приоткрыта. Комната показалась ей застывшей во времени: на кровати аккуратно заправленное покрывало, на комоде — фотография в рамке, на стене — икона в углу. Небольшой стол с корзинкой клубков. Пахло лекарствами и старой древесиной. Мария поспешила прикрыть дверь, чувствуя себя незваной гостьей в этом святилище памяти.
Кухня Марии тоже очень понравилась. Всё здесь было добротно и удобно. Слева устье русской печки с подом, по центру большой стол с табуретами, справа плита с газовым баллоном и буфет с посудой. Небольшой холодильник стоял не в кухне, а в сенях, чтобы дома не тарахтел. Зато в кухне был лаз в подпол. Мария уже оценила, как на этой кухне удобно готовить, всё под рукой. У неё дома на кухне было проще. Василий всё делал под себя, не думая, будет ли ей удобно работать.
Принявшись разбирать свои нехитрые пожитки, Мария невольно сравнивала. Вспомнила, как утром, еще до завтрака, Петр бесшумно хлопотал в стайке. Слышно было, как он чистил навоз, раздавал корм скотине, говорил что-то тихо своему коню Рыжке. Василий же считал, что скотина — исключительно бабья работа. Сам он лишь изредка, с неохотой, подкидывал сена или приносил воду, делая из этого одолжение. Дрова он вносил в дом с грохотом, раскидывая по полу щепки и грязь, и мог запросто пройти на кухню в грязных сапогах, не задумываясь, что ей потом мыть полы.
Здесь же, в доме Петра, у порога лежала половичок, а рядом стояли запасные галоши. Порядок был не для показухи, а для удобства. И это молчаливое уважение к своему и чужому труду тронуло Марию до глубины души.
А еще утром, выбегая в стайку к коровам, Мария заметила, как во дворе всё добротно устроено. Под раскидистой черемухой, стояла баня. А между старенькой баней и стайкой, под навесом из старого шифера, Мария обнаружила летнюю печурку.
Это была неказистая, но основательная конструкция из кирпича, выбеленного известкой. На чугунной плите сверху — две конфорки. Поддувало, заслонка, железная труба, уходящая в крышу навеса. Рядом — аккуратная стопка тонких полешек и лучины для растопки. А напротив, под тем же навесом, стоял крепкий деревянный стол с лавками — целая летняя кухня.
Мария сразу оценила удобство. Петр, видно, не просто строил, а думал о деле. Летом в жару не нужно топить большую русскую печь, чтобы сварить скотине ведро картошки или запарить комбикорм. Растопишь печурку — и через полчаса уже готово. И дом не нагревается. А в знойный летний полдень здесь же можно и семью накормить, чтобы не дышать кухонным жаром. Она уже представила, как поставит на плиту большой чугунок с щами, как нарежет на столе ломти чёрного хлеба, а Петр, вернувшись с обхода, сядет на лавку, устало вытянув ноги...
И варенье! В середине лета, когда поспеет смородина и малина, вот на этой печурке можно будет поставить медный таз. И пойдёт по всему двору, а может, и дальше, этот густой, сладкий, праздничный запах — сигнал соседям и самой себе, что лето собрано, законсервировано и убрано на полку в подпол, в виде баночек с летним угощением.
Мысль об этом была такой же тёплой и уютной, как тепло от только что растопленной печки.
Освоившись, Мария принялась за хозяйство. Утреннее молоко она уже распределила: часть на сливки, часть — на простоквашу и творог. Нашла в буфетном шкафу стеклянные банки, аккуратно разлила молоко, убрала в холодный подпол.
А сейчас она принялась за ужин. Еще утром она успела поставить в печку чугунок с говяжьей косточкой, чтобы сварился бульон. Дрова к полудню прогорели, и Мария подкинула пару полешек для жара. Быстро потушила квашеную капусту, поджарила лук с морковкой, нарезала картошку и заложила всё в чугунок с бульоном. Пока щи томились, она достала из холодильника тушку зайца, которого вчера поймал Петр. Мария еще утром заметила, что Петр успел с вечера освежевать зайца, снять шкурку и выпотрошить. Мясо лежало чистое, осталось только приготовить. Это тоже было непривычно — Петр не бросил ей грязную работу, а подготовил все, облегчив ее труд.
Мария разделала зайца на куски, сложила их в чугунок поменьше, сверху картошку и лук с морковкой и залила всё сметаной. Дом наполнился сытными, живыми запахами — щами и тушеным мясом дымком.
За домашними хлопотами Мария не заметила, как вернулся Петр. Он вошел так же тихо, как и ушел. Снял сапоги, повесил на гвоздь телогрейку. Увидев его на пороге, Мария снова внутренне сжалась, но лишь кивнула, помешивая щи. Он прошел в свою комнату, переоделся в домашнее и вышел, присев на табурет у окна. Не предлагал помощи, не задавал вопросов. Просто сидел и смотрел, как она хлопочет у печи. Его молчаливое присутствие было не давящим, а… спокойным. Петр наблюдал, как ловко она управляется с ухватами, как проворно режет хлеб и разливает щи по тарелкам. В его взгляде не было ни одобрения, ни порицания — лишь тихое, изучающее наблюдение.
Ужинали, как и завтракали, — молча. Но когда он потянулся за добавкой щей, а потом и зайчатины, Мария снова почувствовала прилив тихой радости.
Вечером, убрав со стола и вымыв посуду, она наконец-то осталась одна в своей комнате. Зажгла настенную лампу над топчаном. Дом затих. Слышно было лишь потрескивание дров в печи, мурчание Муськи под боком и редкие шаги Петра за стеной. Она достала из шкафа свою начатую работу – кружевной воротничок, который она вязала крючком.
Крючок ловко поддевал петли. И по мере того как в её руках рождался узор, в душе Марии воцарялось незнакомое ей доселе чувство — покоя. Она была в чужом доме, с чужим, суровым мужчиной. Над ней смеялись, ее осуждали. Но здесь, сейчас, под мягкий свет лампы, в тишине, нарушаемой лишь мирными звуками спящего дома, ее давняя, казалось бы, несбыточная мечта — заниматься своим рукоделием в тишине и безопасности — вдруг обрела плоть и кровь. Это была новая, пусть и странная реальность. И в этой реальности, впервые за много лет, ей было спокойно.
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги целиком смотрите здесь