Алла вернулась домой, когда Дмитрий уже спал, он всегда укладывался пораньше. А в этот раз демонстративно расположился в зале, словно показывая свою непримиримую позицию.
Женщина тихонько проскользнула в спальню, разделась, но сон никак не шёл. Она долго сидела у окна, наблюдая, как декабрьская ночь медленно отступает перед рассветом. В воздухе витало странное ощущение — будто в тишине едва звучит что-то неуловимое... Давным-давно забытое...
Её взгляд упал на небольшой старинный сундук в углу комнаты. Она забрала его после кончины бабушки, несмотря на протесты мужа, мол, тащишь домой всякую рухлядь. Алла не открывала сундук с тех пор, как всеми правилами и неправдами привезла из деревни.
Женщина встала, откинула крышку и стала задумчиво перебирать стопочку пожелтевших писем, вышитые рушники, потёртые книги. А потом в правом углу сундука нащупала что-то твердое, завёрнутое в кусок цветастой ткани.
Под слоем ткани оказалась маленькая шкатулка из тёмного дерева с простой резьбой. А внутри лежал небольшой, вероятно серебряный, овальный кулол на цепочке с выпуклым сиреневым камешком посередине.
Алла, не задумываясь, надела его на шею и некоторое время держала руку на кулоне, чувствуя, как холодный камешек постепенно согревается от тепла ее руки. И вдруг женщину пронзило воспоминание: она, маленькая, сидит на кухне у бабушки, а та, поправляя на груди кулон, говорит:
— Главное, Аллочка, не жди, что тебе верный путь укажут. Свою чуйку слушай, уж она не обманет никогда.
На следующее утро всё началось с мелочи. По дороге на работу Алла, обычно спешившая, взглянула на обледеневшее дерево у подъезда. И осознала, что оно невероятно красиво. Эта простая мысль словно сместила что-то внутри.
На работе начальник, как всегда, начал придираться и высказывать претензии. Раньше Алла бы съёжилась. Но сегодня она, ощущая чудесным образом вдруг появившуюся внутреннюю устойчивость, уверенно ответила:
— Я учту замечания, но давайте обсудим реальные сроки, — к её удивлению, начальник согласился, будто одномоменто перестав видеть в ней безработного исполнителя, из которого можно выжимать все соки.
А вечером, когда муж завел свою привычную "шарманку" о том, что дом неухоженный и вообще, Алла, вместо того чтобы огрызаться или молчать, взяла чайник, налила воды и сказала, ставя его на огонь:
— Знаешь, Дима... Давай сначала просто попьем чайку. А потом по очереди выскажем всего по одной, самой важной претензии. И по одному предложению, как это исправить, — женщина прочитала про этот прием в одной группе по психологии во вк и неожиданно решила применить.
Муж посмотрел на неё с недоверием, но почему-то согласился. Разговор вышел трудным, но это был уже конструктивный диалог. Впервые за долгое время.
А последующие недели и месяцы Алла шаг за шагом училась выстраивать свою жизнь по-новому. Училась замечать красоту и приятные моменты даже в самом трудном дне, училась отстаивать свою точку зрения на работе и договариваться дома с мужем о разделении обязанностей.
Это было непросто. Очень непросто. Но Алла не опускала руки, черпая силы в воспоминаниях, которые ей навевал старый бабушкин кулон, и в разговорах с бабой Катей, которую она позднее разыскала.
Женщине было неудобно, что она сходу вывалила на старушку свои проблемы, даже не спросив, как та сама живет, как здоровье. Баба Катя была очень тронута вниманием внучки своей закадычной подруги и с удовольствием принимала ее у себя, угощая фирменными оладушками с ароматным яблочным вареньем и делясь простой житейской мудростью и разными поучительными случаями из жизни.
Одим весенним вечером Алла снова подошла к сундуку. Она достала старые бабушкины письма и решила наконец их прочесть. Женщина осторожно развязала ленту, связывавшую пачку хрупких с выцветшими местами листочками бумаги, и с трепетом приступила к чтению.
Как оказалось, среди писем оказались и листочки с чем-то вроде дневниковых записей.
"...Мама всё хуже. Вчера не встала. Доктор лишь руками разводит. Сижу рядом, читаю ей вслух старую книжку, она глазами кивает. Нужны деньги. Отнесла на рынок последнее приличное платье, пару мельхиоровых ложек. Вернулась, сварила ей манной каши на молоке, сама ела картошку в мундире. Главное, чтобы она не догадалась, не переживала..."
Алла замерла, вживаясь в строки. Она никогда не знала прабабушку, но теперь будто увидела её со стороны — хворую, слабенькую, окружённую заботой дочери.
Чуть дальше был отрывок, написанный уже другим, более неровнымпочерком, спустя годы:
"С Мишей беда. На стройке балка сорвалась, ногу повредило в трёх местах. Лежит, зубами скрипит от боли, а больше от злости — как же работа, план? Я с ним, как с маленьким, а самой жутко до обморока. Утром бегу на ферму, вечером — к нему в учреждение, потом к детям. Соседка Надя на рынке место уступила, позволила вязаные носки и варежки продавать. Так и выкручиваюсь. Сегодня продала две пары, купила Мише яблок. Сказала, что премию дали..."
Алла представила эту еще молодую женщину, свою бабушку, тащущую тяжелый груз проблем и тягостей —хворь матери, травму мужа, вечно голодных детей, организмы-то растут и требуют много сытной еды. И она не сломалась. Потому что в её мире не было времени на отчаяние. Было только действие: отнести, продать, сварить, соврать про премию, чтобы поддержать, чтобы извернуться любым способом.
"Сегодня достала свою "красоту"— кулончик с камушком. Миша, как поправился, подарил, говорил, что купил после какой-то халтурки. Вручил со словами: " Носи, милая, ты у меня как скала." Я чуть не заревела. Сказал тоже, скала...Никакая я не скала. Просто знаю, что если руки опущу, распущусь да разнюнюсь — всё рухнет. Так что не падаю. И не даю никому видеть, как мне плохо бывает. Надену "красоту", и будто, силы прибавляются. Так чудно от этого, право слово! "
Алла медленно сложила ветхие листочки и прикоснулась к кулону на шее, который носила теперь, почти не снимая. Надо же...Просто серебряный кулончик с маленьким камушком. А сколько в нем важного смысла. Он был для бабушки, как напоминание себе самой о той силе, которая в ней уже есть, потому что иного выбора просто нет, и надо даже в самой чёрной полосе найти ресурс. А теперь будет таким же напоминанием и для Аллы, её внучки. И по-другому никак.