Марина стояла перед зеркалом в ванной, сжимая в дрожащих руках тест на беременность. Две яркие, отчетливые полоски.
Сердце билось так громко, что казалось, его стук слышен во всем доме.
Три года в браке.
Три года надежд и разочарований. Три года, когда свекровь при каждом удобном случае напоминала, что порядочные женщины рожают в первый же год. И вот свершилось.
Она прижала тест к груди и закрыла глаза. Представила, как скажет Андрею: как его лицо озарится радостью, как он подхватит ее на руки и закружит по комнате, как делал это раньше, в первые месяцы их любви.
Тогда он еще умел радоваться просто так — без оглядки на мать, без этого вечного напряжения в плечах. Марина вышла из ванной и спустилась на первый этаж. Огромный дом, доставшийся Андрею от покойного отца, всегда казался ей холодным, несмотря на дорогую мебель и картины на стенах. Она так и не смогла почувствовать себя здесь хозяйкой. Галина Петровна не позволяла.
Свекровь сидела в гостиной, листая глянцевый журнал. Идеальная укладка, идеальный маникюр, идеально поджатые губы при виде невестки.
— Доброе утро, Галина Петровна.
— Для трудолюбивых людей утро уже закончилось, — свекровь демонстративно посмотрела на часы. — Половина одиннадцатого. Приличные женщины в это время уже завтрак приготовили, дом прибрали.
Марина прикусила язык.
Не сегодня. Сегодня она не будет ввязываться в эту бесконечную перепалку.
— Андрей уже на работе?
— Мой сын, в отличие от некоторых, работает. Обеспечивает семью, — Галина перевернула страницу. — Хотя какая это семья? Ни детей, ни хозяйства нормального. Я в твои годы уже Андрюшу нянчила, а ты?..
— У нас будет ребенок.
Слова вырвались сами, прежде чем Марина успела их остановить. Она хотела сначала сказать мужу, хотела увидеть его реакцию, а потом уже... Но язык свекрови был острее бритвы, и Марина не выдержала. Журнал замер в руках Галины Петровны. Она медленно подняла глаза на невестку.
— Что ты сказала?
— Я беременна. Восемь недель, примерно по моим подсчетам.
Тишина повисла в комнате. Марина ждала хоть намека на радость, хоть проблеска тепла в этих холодных глазах. Внук ведь. Продолжение рода. То, чего свекровь так настойчиво требовала все эти годы. Но Галина Петровна лишь медленно отложила журнал и встала с кресла.
— Восемь недель, говоришь...
Ее голос стал тихим, почти вкрадчивым.
— Андрей знает?
— Я хотела сегодня вечером.
— Интересно, интересно...
Свекровь подошла к окну, сцепив руки за спиной.
— Восемь недель назад, если мне не изменяет память, мой сын был в командировке. Целых десять дней. Помнишь?
Марина похолодела. Она помнила ту командировку. Помнила, как тосковала, как считала дни до возвращения мужа. Но ведь перед отъездом... Он уехал двадцатого. Вернулся тридцатого. А сегодня у нас что?
Галина повернулась к невестке с торжествующей улыбкой.
— Восемь недель. Ровно восемь недель. Как удобно, правда?
— Галина Петровна, вы же прекрасно понимаете...
— Я понимаю только одно.
Свекровь приблизилась к ней вплотную, и Марина невольно отступила на шаг.
— Я всегда знала, что ты охотница за деньгами. Детдомовская девчонка, прицепившаяся к моему сыну. Но я не думала, что ты еще и шлюха.
Слово ударило наотмашь. Марина почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Как вы смеете!
— Я смею все, что касается моего сына и моей семьи.
Галина говорила спокойно, почти ласково, и от этого спокойствия становилось еще страшнее.
— Ты думала, я не замечу? Твои поздние возвращения? Твои подруги, к которым ты якобы ходила? Я все вижу, девочка. Все.
— Это ложь! Я никогда...
— Андрей узнает правду. Сегодня же.
Марина схватила свекровь за руку.
— Послушайте меня! Это ребенок Андрея. Я никогда ему не изменяла, слышите? Никогда!
Галина Петровна брезгливо высвободила руку.
— Не трогай меня. И убери эту жалкую гримасу с лица. Она тебе не поможет.
До вечера Марина места себе не находила. Пыталась дозвониться до Андрея — телефон был выключен. Пыталась успокоиться — не получалось. Ходила из угла в угол, перебирая в памяти каждый день последних месяцев, пытаясь понять, откуда свекровь взяла свои обвинения.
Да, она иногда задерживалась допоздна. Но это были курсы английского — она хотела найти хорошую работу, хотела доказать, что она не нахлебница, не охотница за деньгами, как твердила Галина.
Да, она встречалась с подругами. С Олей, с которой вместе выросла в детском доме.
Оля была единственной ниточкой, связывавшей ее с прошлым. Единственным человеком, который знал ее настоящую — до замужества, до этого огромного холодного дома, до вечной борьбы со свекровью.
Андрей вернулся в девятом часу. Марина услышала, как хлопнула входная дверь, как его шаги — тяжелые, решительные — прошли мимо гостиной, где она ждала, прямо в кабинет матери.
Прошло полчаса. Час. Полтора. Марина не выдержала и поднялась к кабинету. За дверью слышались голоса — сначала тихие, потом все громче.
— И ты веришь этой лживой твари?
Голос свекрови срывался на визг.
— Мама, успокойся.
— Я спокойна. Это ты должен прийти в себя. Посмотри на факты, Андрей. Открой глаза!
Дверь распахнулась так резко, что Марина едва успела отскочить. Андрей стоял на пороге бледный, с каменным лицом и глазами, полными боли.
— Андрей, я...
— Молчи!
Он прошел мимо нее, как мимо пустого места. Марина бросилась следом.
— Андрей! Пожалуйста, выслушай меня. Это неправда. Все, что она тебе сказала, — ложь.
Он остановился на лестнице. Обернулся. И Марина увидела в его глазах то, чего боялась больше всего, — не гнев, не ярость. Отвращение.
— Ложь, — он усмехнулся криво. — А фотография тоже ложь? А показания охранника, который видел, как ты садилась в чужую машину? Тоже ложь?
— Какие фотографии? Какой охранник? Андрей, клянусь тебе...
— Не клянись!
Он ударил кулаком по перилам так, что те затрещали.
— Не смей произносить клятвы своим грязным ртом.
Марина отшатнулась. За три года совместной жизни она ни разу не видела мужа таким. Он всегда был сдержанным, спокойным, иногда даже слишком холодным, но никогда жестоким.
— Собирай вещи, — произнес он глухо. — У тебя час.
— Что? Час?..
— Потом я вызову охрану.
Марина бросилась к мужу, схватила его за руки.
— Андрей! Умоляю. Дай мне хотя бы объясниться. Покажи мне эти фотографии, я докажу, что это подделка. Пожалуйста!
Он вырвал руки с такой силой, что она покачнулась.
— Не прикасайся ко мне. Меня тошнит от одной мысли, что я делил с тобой постель.
— Это твой ребенок!
Марина прижала ладони к животу.
— Наш ребенок, Андрей. Неужели ты думаешь, что я способна?..
— Я больше ничего не думаю.
Он отвернулся и начал спускаться по лестнице.
— Пятьдесят пять минут.
Следующий час превратился в кошмар. Марина металась по спальне, бросая вещи в чемодан сквозь пелену слез.
Руки не слушались, мысли путались. Она пыталась снова позвонить Андрею — он сбрасывал. Набрала Олю — абонент находился вне зоны доступа. Она была совершенно одна.
Галина Петровна появилась в дверях спальни, наблюдая за сборами с нескрываемым удовольствием.
— Не забудь оставить драгоценности, — произнесла она медовым голосом. — Они принадлежат семье. Настоящей семье.
Марина стянула с пальца обручальное кольцо и бросила его на туалетный столик. Золотой ободок звякнул о стекло и закатился в угол.
— Подавитесь.
— Какая грубость, — свекровь покачала головой. — Впрочем, чего еще ждать от детдомовской? Вас там не учили манерам.
Марина застегнула чемодан и выпрямилась. Посмотрела на женщину, которая три года методично разрушала ее жизнь.
— Вы знаете, что это ложь. Знаете, что я никогда не изменяла вашему сыну. И когда правда откроется — а она откроется, — вы потеряете его навсегда.
Галина Петровна улыбнулась.
— Правда уже открылась, дорогая. Андрей наконец увидел тебя настоящую. А теперь — пошла вон из моего дома.
На улице начинался дождь — мелкий, противный, октябрьский. Марина стояла на крыльце с чемоданом в руках, не зная, куда идти. Деньги? На карте было немного — Андрей переводил ей на хозяйство, но она почти ничего не тратила на себя. Документы? Слава богу, успела забрать паспорт.
Куда теперь? К Оле.
Но Оля жила в крошечной комнате в коммуналке с больной матерью-алкоголичкой, которую пару лет назад нашла и простила. Нельзя сваливаться на нее со своими проблемами. В гостиницу. Да, на одну ночь денег хватит. А завтра она что-нибудь придумает. Она всегда что-нибудь придумывала — этому научил детский дом.
Марина спустилась с крыльца и пошла по подъездной дорожке к воротам. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Она не взяла зонт — в спешке забыла. Легкое платье промокло насквозь за считанные минуты.
У ворот она обернулась. В освещенном окне второго этажа стоял Андрей. Смотрел на нее. Марина подняла руку — то ли в прощальном жесте, то ли в мольбе. Он задернул штору.
Створка ворот открылась автоматически, выпуская ее в ночь. Охранник в будке даже не поднял глаз — наверняка уже получил инструкции.
Марина вышла на улицу.
Элитный поселок, высокие заборы, ровный асфальт. До остановки автобуса километра два. Она потащила чемодан, колесики которого то и дело застревали в лужах. Слезы смешивались с дождем, но она уже не различала, где что. Плакала в голос, не стесняясь — все равно никто не услышит.
Рыдала от обиды, от несправедливости, от страха за ребенка, который рос внутри нее и которого его собственный отец назвал ублюдком. На полпути к остановке чемодан окончательно застрял. Марина дернула ручку — она оторвалась. Дешевый чемодан, купленный еще до замужества, когда она ездила к Оле на выходные. Тогда ей казалось, что жизнь наконец налаживается: она встретила Андрея — красивого, успешного, внимательного.
Он так красиво ухаживал, так искренне клялся в любви. Марина упала на колени прямо в грязь. Чемодан раскрылся, вещи вывалились в лужу. Она попыталась собрать их — мокрые платья, белье, косметичку, — но руки тряслись, и все валилось обратно.
— Господи, за что? — прошептала она, глядя в черное небо. — Что я сделала? За что мне это?
Дождь хлестал по лицу, по спине, затекал за воротник. Марина обхватила живот руками, словно защищая крошечное существо внутри от враждебного мира.
— Прости меня, маленький! — всхлипывала она. — Прости, что так вышло. Я не знаю, что делать. Я не знаю!
Она не услышала шагов за шумом дождя. Не заметила, как рядом остановилась машина. Просто вдруг почувствовала, что дождь перестал бить по плечам. Что-то теплое и тяжелое легло ей на спину — пиджак, дорогой пиджак, пахнущий хорошим одеколоном и сигарами.
— Поднимайтесь. Вы этого не заслужили.
Голос был низким, спокойным, с едва уловимой хрипотцой. Марина подняла глаза. Мужчина стоял над ней, протягивая руку. Высокий, с седыми висками и внимательным взглядом темных глаз. Дождь стекал по его лицу, по белоснежной рубашке, которая моментально промокла без пиджака.
— Я... Мне не нужна помощь, — прошептала Марина, хотя это была очевидная ложь.
Конечно, он не убрал руку.
— Вы прекрасно справляетесь. Просто позвольте мне побыть невоспитанным и все равно помочь.
Что-то в его тоне заставило ее принять протянутую ладонь. Он помог ей подняться, затем молча собрал разбросанные вещи и затолкал их обратно в чемодан, не обращая внимания на грязь.
— Моя машина в двадцати метрах. Там тепло и сухо. Я отвезу вас, куда скажете.
— Вы меня не знаете.
— Это легко исправить. Меня зовут Виктор.
Он подхватил чемодан и направился к темному силуэту автомобиля. Марина замешкалась. Садиться в машину к незнакомцу — глупость, которой в детском доме учили избегать. Но стоять под дождем посреди ночи, беременной и без крыши над головой — не меньшая глупость.
продолжение