Когда муж изменяет, хочется кричать, бить посуду, устраивать сцены. Но бывает хуже — когда вдруг понимаешь, что в глазах его любовницы ты не соперница. Ты просто фон. И самое страшное — ты сама себя туда загнала.
Я сидела в гинекологии на кушетке, когда услышала её голос за дверью. Узнала сразу — тот самый, который звучал в записи на его телефоне три недели назад. Тогда я случайно нажала не ту кнопку. А дальше просто не смогла остановиться.
— Галь, ты идёшь? — крикнула она наверно медсестре.
Я натянула джинсы мокрыми от пота руками. Вышла. Она стояла у окна — высокая, в белой рубашке, с распущенными волосами. Листала телефон. Обычная. Даже не красавица особая.
Мы столкнулись взглядами на секунду. Она не узнала. Просто отвернулась.
А я вдруг поняла — в её голове я вообще не существую как человек. Для неё я — абстракция. «Жена». Штамп в паспорте. Человек, который там, дома, в пространстве, которое она себе даже не представляет.
Вышла на улицу. Ноги подкашивались. Села на лавочку у подъезда — той самой поликлиники, где мы с Серёжей когда-то стояли в очереди на УЗИ первого ребёнка. Закурила, хотя бросила два года назад.
Достала телефон. Написала Лерке: «Можешь сейчас?»
Она ответила через минуту: «Через час у меня. Буду одна».
Лерка открыла дверь в домашних штанах и футболке с Микки-Маусом. Пахло жареным луком и чем-то ещё — кофе, может. Привычно, уютно. Как раньше, когда мы обе ещё верили в вечную любовь и строили планы на десятилетия вперёд.
— Чай? Кофе? — спросила она, разглядывая моё лицо.
— Что покрепче.
Она молча достала бутылку коньяку, две рюмки. Плеснула. Села напротив.
— Ну?
Я залпом выпила. Обожгло горло. Хорошо.
— Я её сегодня видела.
Лерка замерла с рюмкой у губ.
— Серьёзно?
— В поликлинике. Сегодня ходила на профосмотр. А она там работает, оказывается. Лаборантка. Обычная баба. Волосы, ноги, голос. Я рядом стояла — она даже не поняла.
— И что ты? — Лерка поставила рюмку, не допив. — Сказала что-нибудь?
— Нет. — Я скрутила салфетку в трубочку. — Но я вдруг поняла одну вещь.
Лерка ждала.
— Знаешь, как она меня видит? — Я усмехнулась, но получилось криво. — Как функцию. Типа стиральная машина. Есть жена — готовит, стирает, детей забирает из сада. Ну и ладно. Не интересно. Не страшно.
— Откуда ты знаешь, что она вообще о тебе думает?
— Потому что он ей рассказывает. — Я налила себе ещё. — Я слышала в той записи. Не всё, но достаточно. «Жена устала», «жена опять с головной болью», «ну ты же знаешь, как это бывает в браке». Вот так. Между делом. Как будто я не человек, а декорация.
Лерка помолчала. Потом тихо:
— А ты что чувствовала, когда это поняла?
Я посмотрела в окно. За стеклом моросило. Серое небо, серые дома, серые машины. Весь мир вдруг стал серым, как моя растянутая кофта, в которой я уже третий год хожу по дому.
— Стыд, — сказала я. — Не за него. За себя.
Дальше я говорила долго. Лерка наливала чай, кивала, иногда вздыхала. Но не перебивала.
Я рассказала ей всё. Как я постепенно стала невидимой. Как сначала перестала краситься по утрам — зачем, если до обеда всё равно сотрётся. Как потом перестала покупать себе новые вещи — детям нужнее. Как научилась глотать слова — чтобы не ссориться, не портить вечер, не создавать напряжение.
— Я стала удобной, — сказала я, глядя в чашку. — Тихой. Предсказуемой. И он про меня именно так и рассказывает. «Нормальная жена. Дом, дети, всё как надо». А для любовницы «нормальная» — это не страшно. Это не конкурент. Это просто обстоятельство, с которым можно жить.
Лерка закурила. Пепел стряхнула в блюдце — пепельницы у неё не было, она тоже когда-то бросила.
— И что самое мерзкое, — продолжила я, — я сама себя туда загнала. Год за годом. Я же хотела быть хорошей женой. Понимающей. Не скандальной. И вот — получила.
— Ты не такая, — сказала Лерка тихо.
Я посмотрела на неё.
— А какая?
Она открыла рот. Закрыла. Помолчала.
— Вот видишь, — усмехнулась я. — Даже ты не можешь ответить сразу. Потому что я сама не знаю. Я забыла, какая я вообще. Какая была до декрета, до ипотеки, до привычки молчать.
Мы посидели в тишине. За окном стемнело. Лерка включила торшер.
— Понимаешь, — сказала я, — любовница смотрит не на меня. Она смотрит на его рассказ обо мне. А он рассказывает, как ему удобно. И если ты годами молчишь, подстраиваешься, проглатываешь — тебя именно так и опишут. Как что-то фоновое.
Я встала. Размяла затёкшие плечи.
— Мне противно не от неё. И даже не от него. Мне противно от того, что я позволила себе исчезнуть.
Дома было пусто. Серёжа забрал детей к своей матери на выходные. Я зашла, сбросила туфли. Села на диван в прихожей, не раздеваясь.
Посмотрела на себя в зеркало напротив. Лицо — усталое. Волосы — в хвосте, как обычно. Куртка — та самая, чёрная, которую купила пять лет назад, потому что «практично».
Я вдруг поняла, что не помню, когда последний раз смотрелась в зеркало просто так. Не для галочки — проверить, нет ли пятна на кофте. А чтобы увидеть себя.
Встала. Подошла к зеркалу в ванной — там освещение лучше. Сняла резинку с волос. Распустила. Провела рукой по лицу.
Ничего особенного. Обычная баба тридцати семи. Не красавица, не уродина.
Но ведь когда-то Серёжа смотрел на меня по-другому. Помню, как он говорил: «Ты вся какая-то светящаяся». Это было на втором курсе. Мы шли с концерта, я была в джинсах и простой белой футболке. Ничего особенного. Но он смотрел так, будто я — единственная на всей планете.
Куда это делось?
Я выдернула из шкафа старую коробку с фотографиями — теми, что ещё в бумаге, не в телефоне. Листала долго. Вот я на первом курсе — в ярком платье, с распущенными волосами, смеюсь. Вот на выпускном — при полном параде, макияж, высокие каблуки. Вот в первый год с Серёжей — с огромным мороженым, счастливая, дурацкая.
Где эта девчонка?
Я посмотрела на фото и поняла — она никуда не делась. Она просто замолчала. Спряталась. Потому что быть яркой, живой, со своим мнением — неудобно. Быть такой — значит, создавать напряжение. А я так старалась не создавать.
Серёжа вернулся в воскресенье вечером. Дети сразу побежали в комнаты. Он прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Что на ужин? — спросил привычно.
Я сидела за столом с ноутбуком. Не обернулась.
— Не знаю. Сам посмотри.
Он замер. Обернулся.
— Ты чего?
— Ничего. Устала.
Он фыркнул, достал йогурт. Сел напротив.
— Слушай, мне на неделе нужно в командировку. На три дня. Ты сможешь с детьми?
Раньше я бы сказала: «Конечно, не волнуйся». Сейчас я посмотрела на него внимательно.
— А если не смогу?
Он растерялся.
— Ну... как не сможешь? А куда ты денешься?
— Не знаю, Серёж. Может, у меня тоже будут дела. Может, я тоже устала быть той, которая всегда сможет.
Он нахмурился.
— Ты на что-то намекаешь?
— Нет, — сказала я спокойно. — Просто говорю.
Он помолчал. Потом поставил йогурт на стол и вышел. Через минуту хлопнула дверь в его кабинет.
А я сидела и чувствовала — что-то сдвинулось. Маленькая трещина. Но она есть.
Утром я встала пораньше. Накрасилась — первый раз за чёрт знает сколько времени. Не в театр собралась, просто тушь и помада. Надела не чёрную толстовку, а синий свитер, который давно лежал в шкафу. Распустила волосы.
Серёжа вышел из ванной, увидел меня — и застыл.
— Ты... куда-то собралась?
— На работу, — сказала я. — Как обычно.
Он смотрел недоуменно. Потом кивнул и ушёл на кухню.
Дети ничего не заметили. Но я заметила — в метро, в очереди за кофе, в лифте на работе. Люди смотрели. Не пялились, нет. Просто — видели. Будто я снова стала различимой в толпе.
И это было странно. Будто я много лет ходила в плаще-невидимке и вдруг его сняла.
Неделю я жила как обычно. Но каждое утро красилась. Каждое утро одевала что-то не «практичное», а то, что нравится. Перестала автоматически соглашаться на все просьбы Серёжи. Перестала извиняться за усталость.
Он смотрел на меня с опаской. Молчал. Я чувствовала — он ждёт, когда я устрою скандал, выложу козыри, начну требовать. Но я молчала. Просто жила. Но уже по-другому.
Лерка как-то спросила:
— Ты с ним говорить будешь?
— О чём?
— Ну... о ней. О том, что ты знаешь.
Я задумалась.
— Не знаю. Может, да. Может, нет. Но сейчас мне важнее другое.
— Что?
— Увидеть себя снова. Вспомнить, какая я. Не его жена. Не мама двоих детей. Не функция на ножках. А я.
Лерка кивнула.
— И что там увидела?
Я усмехнулась.
— Пока не очень понятно. Но точно не та, на кого смотрят сверху вниз. Ни он. Ни его любовница. Ни я сама.
Серёжа ушёл в командировку в четверг. Я сидела вечером одна — дети у моей мамы, дома тишина. Достала телефон. Нашла в контактах её номер — тот, который светился в его звонках.
Набрала сообщение: «Знаю про вас. Но не волнуйся — скандала не будет».
Палец завис над кнопкой «отправить». Я посмотрела на экран. Потом стёрла текст.
Не для неё это всё. Не для него даже.
Для меня.
Я открыла шкаф. Достала коробку с вещами, которые давно хотела выкинуть. Старые кофты, растянутые джинсы, туфли на низком ходу. Всё то, в чём я исчезала день за днём.
Сложила в пакет. Завязала. Вынесла на лестничную площадку — у нас там всегда стоит коробка для ненужного.
Вернулась домой. Посмотрелась в зеркало. В нормальных джинсах, в свитере цвета морской волны, с распущенными волосами.
Узнаю, подумала я. Начинаю узнавать.
А дальше — посмотрим.
Ирина Грана
Если история задела — поддержи её лайком и подпиской.
История вымышленная, все совпадения случайны.
Похожая история: