Он пришёл в два часа ночи.
Как всегда.
Ключи гремели в замке долго — то ли руки не слушались, то ли бутылка мешала. Потом дверь всё-таки открылась, и в прихожую ввалился запах — холодный воздух, табак и дешёвый коньяк.
Я сидела на кухне. В халате. С поджатыми ногами. Передо мной — тарелка с гречкой и котлетами, которые я уже третий раз грела в микроволновке. Они стали серыми и сухими, как мои вечера.
— Ты чего не спишь? — пробурчал он, стягивая куртку. — Опять караулишь?
Я не ответила. Только встала и включила микроволновку ещё раз.
Бззз.
Дзынь.
— Ну что ты как истукан, — сказал он раздражённо. — Дай поесть.
Я поставила тарелку перед ним. Села напротив.
— Где ты был?
Он фыркнул.
— Опять начинается. Работал я. Потом с ребятами посидели. Что, нельзя?
— В два часа ночи?
— А что? — Он поднял на меня мутные глаза. — Я, между прочим, деньги в дом приношу.
Вот тут разговор обычно и заканчивался.
Деньги.
Святое слово.
Я опустила глаза. На скатерть с выцветшими цветочками. Её ещё свекровь подарила лет пятнадцать назад. Тогда я старалась. Хотела понравиться. Хотела быть хорошей.
Хорошая жена ждёт.
Так меня учили.
— Остыло, — сказал он, отодвигая тарелку. — Ты вообще думаешь головой? Я голодный.
Я молча встала и снова сунула котлеты в микроволновку.
Бззз.
Дзынь.
И вдруг поймала себя на мысли:
А если я сейчас не подогрею — он встанет и даст мне пощёчину?
Раньше давал.
Давно, правда. Лет десять назад. Потом перестал. Но взгляд остался. Такой, после которого руки сами тянутся к микроволновке.
Я снова поставила тарелку.
Он ел молча, шумно, роняя крошки на стол. Я смотрела, как двигается его челюсть, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тягучее и злое.
— Лена звонила, — сказала я. — Говорит, зайдёт завтра.
— Какая ещё Лена? — Он поморщился.
— Сестра моя.
— А. — Он махнул рукой. — Только чтобы без своих советов. А то я её знаю.
Я знала, о чём он.
Лена всегда говорила:
«Тань, ты что, ненормальная? Он же тебя не уважает».
А я отвечала:
«Ты не понимаешь. Он просто устаёт».
Потому что так проще.
Потому что страшно сказать: он пьёт, гуляет, орёт, может унизить, а я всё равно жду.
Почему жду?
Потому что мама говорила:
«Терпи. Мужик — он такой. Зато семья».
Потому что мне сорок пять.
Потому что у меня двое детей — почти взрослые, но всё равно мои.
Потому что кому я нужна с моими морщинами, варикозом и этой вечной усталостью в глазах?
Потому что я его люблю.
Вот так. Криво. Больно. Но люблю.
Он доел, отодвинул тарелку.
— Ладно. Пойду спать.
Я посмотрела на часы.
Два двадцать.
В этот момент я вдруг почувствовала, что больше не могу.
— Я тоже пойду, — сказала я.
Он удивился.
— Ты что, не уберёшь?
Я посмотрела на стол. На крошки. На тарелку.
— Уберу утром.
Он хмыкнул.
— Обнаглела, что ли?
Я ничего не ответила. Встала. Пошла в спальню.
Легла.
Выключила свет.
И закрыла глаза.
Сердце колотилось так, будто я совершила преступление.
Через минуту он вошёл. Включил свет.
— Ты что, спишь? — возмутился он. — Я ещё не лёг.
Я открыла глаза.
— Да. Сплю.
— А как же… — он махнул рукой в сторону кухни. — Ты вообще нормальная? Ты должна дождаться, пока я лягу.
Должна.
Слово, от которого сводит зубы.
— Я устала, — сказала я. — Хочу спать.
Он усмехнулся.
— Устала она. Целый день дома сидела, что ли? Я вкалывал!
— Я тоже работаю, — сказала я. — И потом готовила. И ждала.
— Никто тебя не просил ждать, — резко ответил он.
Вот тут меня и накрыло.
— Никто не просил, — повторила я. — Но если я не жду, ты орёшь. Если не грею — орёшь. Если сплю — тоже орёшь. Скажи, как мне надо, чтобы ты был доволен?
Он молчал секунду. Потом сказал:
— Ты стала дерзкая.
— Я стала уставшая.
Он подошёл ближе. Навис.
— Ты что, решила мне характер показывать? Думаешь, кому ты нужна будешь, а? В твоём-то возрасте.
Вот оно.
Любимое.
Я смотрела на него снизу вверх и вдруг отчётливо увидела:
он не боится меня потерять.
Он уверен, что я никуда не денусь.
Потому что жду.
Потому что терплю.
Потому что люблю.
— Иди убирай, — сказал он. — И не выдумывай.
— Нет, — ответила я.
Слово вырвалось само.
Он замер.
— Что ты сказала?
— Нет, — повторила я. — Я сплю. И ты либо ложишься тихо, либо иди на кухню.
Он рассмеялся.
— Ты в своём уме?
— В своём, — сказала я. — Впервые за долгое время.
Он постоял. Потом фыркнул:
— Посмотрим, как ты завтра запоёшь.
И вышел. Хлопнул дверью.
Я лежала в темноте и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не красивые. Не киношные. Горячие, злые.
Мне было страшно.
Потому что если я перестану ждать — что тогда останется?
Утром я проснулась от тишины.
Он уже ушёл.
На кухне стояла грязная тарелка. Крошки. Пустая бутылка из-под коньяка.
Раньше я бы всё это убрала сразу. Как извинение. За то, что «дерзкая».
А сегодня я сварила себе кофе.
Только себе.
Села за стол. Пила и смотрела в окно. На серый двор, на женщину с собакой, на автобус.
И вдруг поняла:
если я сегодня опять всё уберу — ничего не изменится.
Если не уберу — он будет орать.
Но, может быть, в этот раз я выдержу.
Он пришёл вечером. В девять. Рано для него.
— Где жрать? — спросил с порога.
— В холодильнике, — ответила я из комнаты.
— Ты что, не разогрела?
— Нет.
Он вошёл. Посмотрел на меня.
— Ты издеваешься?
— Нет, — сказала я. — Я просто не жду.
Он подошёл ближе.
— Ты понимаешь, что нарываешься?
— Понимаю, — сказала я. — Но я больше не могу по-другому.
Он смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Ты думаешь, кто-то тебя подберёт? С твоими детьми? С твоей работой за копейки?
Слова били точно в цель.
Туда, где больно.
— Не знаю, — ответила я. — Может, и никто. С нашими детьми, кстати. Но так, как сейчас, я тоже не могу.
Он махнул рукой.
— Дура. Перебесишься.
И пошёл к холодильнику.
Я осталась стоять. Сердце колотилось. Но внутри было странно…
Вечером я снова легла спать в десять.
Он пришёл позже. Бурчал. Хлопал дверями. Но меня не трогал.
Так прошло три дня.
На четвёртый он сказал:
— Ты совсем охренела. Я что, сам теперь должен?
— Да, — ответила я. — Сам.
Он посмотрел на меня, как на чужую.
— Ты изменилась.
— Нет, — сказала я. — Я просто перестала ждать.
Он молчал. Потом сказал:
— Долго ты так не протянешь.
Может быть.
Я не знала.
Но в ту ночь я снова уснула в десять.
И выспалась.
А это, оказалось, много. Очень много.
Я не ушла. Пока.
Мне всё ещё страшно. Мне всё ещё сорок пять. У меня всё ещё двое детей и эта любовь, которая не отпускает.
Но я больше не сижу на кухне до двух.
Не грею серые котлеты.
Не караулю шаги в подъезде.
Я просто ложусь спать.
Ирина Грана
Если история задела — поддержи её лайком и подпиской.
Я пишу о том, что многие живут, но редко называют вслух.
И вопрос к тебе:
А ты ради кого-то продолжаешь не спать по ночам?
История вымышленная, все совпадения случайны.
Похожая история: