Конец рабочей недели наступал для меня всегда внезапно. Как будто некий высший таймер замирал, и мир вокруг замирал вместе с ним. Казалось бы, вот только был понедельник, этот вечно голодный и недовольный зверь, требующий свежей крови в виде отчётов и планерок. Потом среда, расплывчатое пятно на календаре, а затем – бац! – и уже пятница вечером. Но не та лихая, что у всех в песнях, а выжатая, как губка, которую забыли в раковине после мытья посуды.
Я проваливался в объятия дивана с чувством глубокого, почти религиозного умиротворения. Это был не просто предмет мебели. Это была цитадель, крепость, единственный оплот здравого смысла в мире, который требовал бесконечного движения. Моя старенькая «Аккорд» приняла форму моего тела с такой точностью, что казалось, это не я выбирал её, а она, много лет назад, в магазине, присмотрела себе меня. Я и диван составляли единое, неделимое целое.
– Леонид, ты опять там залип? – голос жены, Анны, долетел из дальней комнаты, где располагалась её мастерская. Звук был приглушён дверью и гулом швейной машинки, но энергия, с которой была произнесена фраза, прошила воздух насквозь. В нём не было злости. Было… предвкушение. Предвкушение битвы.
Я попытался вжать голову в подушку глубже, сделав вид, что меня нет. Мол, исчез, растворился в мареве субботнего утра. Может, меня унесло сквозняком. Может, я – мираж, порождённый усталостью. Стратегия «страуса» редко срабатывала, но надежда, как известно, умирает последней.
– Леонид, я тебя слышу! – продолжала Анна. Слышать, конечно, было нечего, кроме редких вздохов блаженства. Но у неё был особый дар – слышать тишину, в которой слишком явно читалось отсутствие полезной деятельности. – Я слышу, как твои позвонки с облегчением трутся друг о друга! Как мозг переходит в режим «автономное плавание»! Это начало конца!
Я слабо возразил, даже не открывая рта, звук застрял где-то в гортани. Это было что-то среднее между мычанием и храпом. Диван обнял меня теплее. На экране телевизора, который я даже не включил, отражалось моё блаженное лицо. Я изучал своё отражение. Да, лицо мужчины, который шесть дней подряд разговаривал с клиентами, чьи проблемы были надуманны, как мыльные пузыри, но от этого не менее срочны.
Я убеждал, уговаривал, лепил из конфликтов подобие компромиссов. Теперь моё единственное желание было – уподобиться растению. Не кактусу, колючему и выносливому, а, скажем, плауну. Такому, который тихо и мирно стелется где-нибудь во влажном овраге и никому не мешает. Это была моя скромная мечта.
– Вставай! Солнце, воздух! Мир прекрасен! – Голос приближался. Застучали каблучки по паркету. Это был звук приближающейся судьбы. Моя рука, будто сама собой, потянулась к пульту. Включить телевизор – значит заявить о своём присутствии официально, предъявить свои ничтожные права на эту территорию. Но палец замер в сантиметре от кнопки. Слишком поздно.
Дверь в гостиную открылась. На пороге стояла Анна. В одной руке – лоскут яркой ткани, в другой – ножницы, которые блеснули в солнечном луче зловещим намёком. Она была полна энергии, как батарейка в только что распакованной игрушке. Я взглянул на неё одним глазом, второй прикрыл подушкой.
– Привет, – прохрипел я. – Я… проверяю структурную целостность дивана. Кажется, тут одна пружина поскрипывает. Надо прислушаться.
– Она не поскрипывает, Леонид. Она плачет от твоего безответственного к себе отношения, – парировала Анна, приближаясь. – Ты лежишь тут, как… как мешок с костями! Деградация по субботам у нас уже по расписанию?
– Это не деградация, – попытался я возразить, приподнимаясь на локте. Вид у меня был, наверное, жалкий: помятая футболка, волосы дыбом. – Это стратегическая рекогносцировка внутренних ресурсов. Я их на прошлой неделе все потратил. Надо восполнить. Тихо. Без движений.
– Ресурсы восполняются кислородом и движением, а не впитыванием пыли из обивки, – философски заметила она, подходя к окну и с грохотом распахивая створку. В комнату ворвался уличный гам, запах скошенной травы и свежести. Для меня это был запах угрозы. – Смотри, птички поют! Люди бегают!
– Птички пусть поют, если им не лень, – пробормотал я, натягивая плед на уши. – Люди бегают, потому что у них, видимо, срок годности скоро истекает, надо успеть. А у меня всё в порядке. Я, как вино. Чем дольше лежу, тем… ценнее становлюсь.
Анна фыркнула. Она подошла к дивану и села на край, заставив меня скатиться в небольшой, но красноречивый уклон. Её пальцы, привыкшие к тонкой работе с иглой, потыкали меня в бок, как будто проверяя степень готовности.
– Ценность твоя, милый, начнёт стремительно падать, когда твои мышцы атрофируются, и ты не сможешь донести сумку с рынка. Или, того хуже, когда я сошью тебе новую рубашку, а ты в неё не влезешь, потому что превратился в дрожжевое тесто.
– Я не дрожжевое тесто, я – закваска, – важно заявил я, укрываясь пледом с головой. – Долгий, медленный процесс. Надо ждать. И не трясти.
Но трясти уже начали. Лёгкие, но решительные тычки в бок превратились в целенаправленную операцию по извлечению человека из-под пледа. Я изображал из себя моллюска, вцепившегося в раковину-диван. Это была наша субботняя ритуальная борьба. Я знал, чем она закончится. Но сдаться без боя – значит потерять лицо.
– Ну-ка, вылезай, – командовала Анна, пытаясь завладеть краем пледа. – У меня сегодня отличный план! Мы сходим на ярмарку народных промыслов в центр, потом прогуляемся по набережной, зайдём в новый эко-магазинчик…
Каждое слово падало на меня, как камень. Ярмарка. Толпа. Набережная. Прогулка. Эко-магазинчик, где продают тофу, пахнущий надеждой и промокательной бумагой. Моя нервная система, и так перенёсшая за неделю пять совещаний и два десятка срочных звонков, содрогнулась.
– Аннушка, родная, – заговорил я жалобно, выглянув одним глазом. – Давай компромисс. Я полежу ещё… ну, часок. Всего часок. А потом… потом я сам встану и… вынесу мусор. С чувством, с толком, с расстановкой. С разминкой.
– Мусор можно вынести и сейчас, это займёт пять минут. А потом ты снова рухнешь сюда и проспишь до вечера. Знаю я твои «часочки». Они растягиваются до размеров целой вселенной лени, – она одержала победу, стащив плед. Я лежал, беззащитный, под её пристальным взглядом. – Диван тебя поглотит. Уже поглощает. Вижу это по твоим остекленевшим глазам.
Я попытался придать своему взгляду осмысленность, но, видимо, получилось только более жалко. Диван действительно звал обратно. Он манил меня, как сирены Одиссея. Его уютная впадина сулила забвение, покой, возможность не думать ни о чём, кроме потрескивания палок в камине на экране заставки.
– Может, я просто духовно развиваюсь? – предложил я новую теорию. – Лежу и медитирую. Созерцаю внутренний космос. Там, между прочим, после недели работы – полный хаос, надо навести порядок. Требуется тишина и неподвижность. Я, можно сказать, на субботнем духовном ретрите. Домашнем. Бюджетном.
– Твой внутренний космос сейчас больше похож на свалку устаревших гаджетов и неразобранных коробок, – безжалостно констатировала Анна. Она встала и протянула мне руку. Решительно. – А наводить порядок мы будем на свежем воздухе. Там кислород прочистит твои духовные каналы. И ножки тоже. Встаём!
Я взглянул на её протянутую руку. На твёрдое, решительное выражение лица. На солнечный свет за окном, который теперь казался не приглашением, а обвинением. Глубоко внутри что-то сдалось. Что-то сломалось. Но осталась последняя, крохотная искра сопротивления.
– А если я… откажусь? – тихо спросил я, уже почти зная ответ.
– Тогда, – сказала Анна, и её глаза блеснули хитринкой, – тогда я начну рассказывать тебе про новую коллекцию льняных тканей. Со всеми подробностями о составе, переплетении нитей и методах окрашивания. Без перерыва. Пока ты сам не побежишь на улицу, лишь бы не слышать про экологичность крапивного волокна.
Это была атомная бомба. Я знал, что она не блефует. Я уже проходил через лекции о преимуществах японских вышивальных швов. Это было страшнее любой физической силы.
– Ты играешь нечестно, – простонал я, но уже пошевелился, с неохотой отрывая спину от спасительного дивана. Он издал тихий скрип, будто прощаясь.
– В войне за твое здоровье и наши общие выходные все средства хороши, – улыбнулась она, но в улыбке читалась победа.
Я медленно, скуля на каждое движение, поднялся. Кости действительно заскрипели, но уже от протеста, а не от облегчения. Мир за окном казался слишком ярким, слишком шумным, слишком требовательным. Я стоял посреди гостиной, ощущая себя нелепым, выдернутым из своей естественной среды обитания.
– Ладно, – сдавленно сказал я. – Но я предупреждаю. Моё состояние можно охарактеризовать как «ходячая социальная депривация». Я могу заснуть на ходу. Или начать разговаривать с голубями на профессиональные темы.
– Буду считать это культурной программой, – весело ответила Анна, суя мне в руки куртку. – А теперь – марш! Пока твой диван не нашёл себе нового хозяина, более активного.
Я натянул куртку, чувствуя себя предателем. Предателем самого себя. Я бросил последний, полный тоски взгляд на свой диван. Он молчал. Но в его тишине я читал обещание: «Я буду ждать. Я всегда буду ждать тебя».
Анна уже открыла входную дверь, и поток свежего воздуха ударил мне в лицо. Я сделал шаг за порог. Шаг в сторону активности, ярмарок и разговоров. Последнее, что я услышал, захлопывая дверь, был тихий, едва уловимый звук – вздох обивки, провожавшей меня в неволю субботнего дня.
***
Дверь захлопнулась с таким видом, будто это был не просто кусок дерева, а врата в мир страданий. Свежий воздух ударил в лицо, как вызов на дуэль. Я заковылял за Анной, чувствуя себя пленником, которого ведут на потеху толпе.
Каждая мышца вопила о предательстве. Мои кроссовки, привыкшие к пути от дивана до холодильника, скрипели от негодования. Анна же шла легко, почти порхала, вдыхая полной грудью отраву под названием «кислород».
— Ты только вдохни! Весна же! — воскликнула она, широко раскинув руки, чуть не задев прохожего с мороженым.
— Я вдыхаю, — буркнул я, вдыхая выхлопы от старенького «Запорожца». — Пахнет свободой и бензином АИ-92.
Мы шли к остановке. Автобус казался мне концлагерем на колесах. Анна энергично болтала о планах. Каждое слово было как камень в мой огород спокойствия.
— Сначала на ярмарку! Там такие милые гончары, и хор мальчиков поет! Потом перекусим в этом милом фуд-корте с фермерскими сырами…
— Фермерские сыры, — повторил я механически. Мой желудок, привыкший к субботним пельменям в полной тишине, сжался в комок тревоги. — Ага. А они случайно не пахнут сараем и ностальгией?
— Леонид, перестань ворчать! Ты же сам потом скажешь спасибо!
— Спасибо я уже говорю своему дивану за шесть лет верной службы, — пробормотал я, но она уже не слушала, увлеченно изучая маршрут в телефоне.
Ярмарка встретила нас волной звуков и запахов. Десятки палаток, гомон, музыка. Мои нервы, и так расстрелянные за неделю, начали сдавать позиции. Анна нырнула в толпу, я поплелся следом, как буксируемый на веревке корабль-призрак.
Она останавливалась у каждого второго прилавка. Ее интересовало все: деревянные ложки, вязаные носки с оленями, мыло ручной работы в форме грибов.
— Смотри, какая прелесть! — Она тыкала пальцем в очередной «шедевр». — Можно купить тете Люде на дачу!
— Тетя Люда на даче пользуется только тем, что может бросить в соседскую кошку, если та полезет в огород, — заметил я. — Этому мылу в форме лисички не выжить.
Анна пропустила мой комментарий мимо ушей. Она уже торговалась за набор глиняных свистулек.
— Леонид, поддержи меня! Скажи, что свистульки — это отличная инвестиция в культурный досуг!
— Инвестиция, — кивнул я устало. — Особенно если включить все тридцать штук одновременно. Это будет акт культурного возмездия соседям сверху.
Время текло медленно, как патока. Я уже посмотрел на все пряники, все вышиванки и все поделки из бересты. Мои ноги гудели. Мы подошли к сцене, где хор мальчиков действительно пел. Чисто, душевно. Для меня это было похоже на звуковое дополнение к пытке.
Я прислонился к фонарному столбу, закрыв глаза. Всего пять минут. Пять минут небытия.
— Ты засыпаешь стоя? — Ее голос прозвучал прямо у уха. Я вздрогнул.
— Я медитирую на фоновый шум детской незамутненности, — открыл я один глаз. — Это часть программы?
— Нет, это часть твоего упорства в искусстве безделья. Пойдем, купим хлеба на закваске. Там очередь, постоим.
Очередь за «тем самым» хлебом растянулась на полквартала. Это был мой личный ад. Я облокотился на стену, представляя, как дома сейчас тикают часы, приближая меня к вечеру и законному возвращению в объятия дивана.
— Я, кажется, начинаю понимать язык голубей, — сказал я задумчиво, наблюдая за стаей у фонтана. — Тот, вон, серый, только что сказал: «Чувак, сваливай, пока могут ноги нести».
— Прекрасное начало для нового хобби, — отрезала Анна, переминаясь с ноги на ногу. — Только сначала донеси сумку с хлебом.
После ярмарки была набережная. Бесконечная, как мои страдания. Анна предлагала взять напрокат самокаты.
— На самокатах? — у меня дар речи пропал. — Аннушка, у меня после рабочей недели координация, как у пьяного жирафа на льду. Я себя и на своих-то двоих с трудом несу.
— Ну тогда просто идем! Смотри, какая красота! Река, небо…
Я смотрел под ноги. Асфальт, трещинка в асфальте, окурок. Красота.
— Знаешь, что было бы по-настоящему красиво? — спросил я. — Если бы прямо здесь вырос тот самый диван. Одинокий, но гордый. С пультом и пледиком.
— Перестань, — она нахмурилась. — Ты вообще ничего не замечаешь вокруг! Ты ворчишь, как старый медведь в берлоге, которого разбудили посреди спячки!
Это было похоже на правду. Но признаться в этом я не мог. Усталость копилась, как lava в вулкане. Мы шли молча. Ее раздражение витало в воздухе плотнее речной влаги.
Очередной удар судьбы — эко-магазин. Полки, ломящиеся от всего «натурального», «органик» и «хэнд-мэйд». Воздух пах хлопком, сушеными травами и моральным превосходством. Анна с визгом набросилась на стеллаж с льняными скатертями.
Я нашел единственный вменяемый, как мне показалось, предмет — деревянную табуретку в углу. Присел. Мои ноги возликовали. Я закрыл глаза, погрузившись в кратковременную нирвану.
Не знаю, сколько прошло времени. Меня растормошил взволнованный шепот.
— Леонид! Вставай! Ты что, уснул? На табуретке в магазине!
Я протер глаза. Над нами стояла продавщица с прической «пучок доброты» и скептически поднятой бровью.
— Я не спал, — хрипло сказал я. — Я… оценивал эргономику изделия из экологически чистой древесины. Твердая. Неудобная. Соответствует философии аскезы.
Анна вытащила меня из магазина, красная от смеха и стыда. Но за дверью смех кончился.
— Это уже слишком! Ты нарочно меня позоришь? Я пытаюсь тебя развеять, вытащить из этой трясины, а ты… ты спишь на табуретках, как бомж!
Усталость, копившаяся часами, наконец прорвалась наружу. Это был не гнев. Это было истощение, вывернутое наизнанку.
— Я не позорлю! Я выжат, Анна! До капли! Ты сидишь целыми днями, шьешь в тишине, под аудиокнижку. Твоя работа — это созидание. А моя… моя — это ежедневная битва с идиотизмом, претензиями и тупым упрямством!
Мои слова повисли в воздухе. Она смотрела на меня широко открытыми глазами.
— А ты думаешь, у меня не бывает стресса? Клиентки, которые меняют фасон десять раз, кривые строчки, дедлайны?
— Это другой стресс! — выкрикнул я, не сдерживаясь. — Его можно отложить, к нему можно вернуться! А ко мне в семь утра уже ломится телефон с криком «все пропало!». И так шесть дней! В субботу мой мозг требует НОЛЬ. Абсолютный ноль движений, звуков и… и этих чёртовых льняных скатертей!
— Так что, я виновата, что хочу провести с тобой время? Выйти из этих четырех стен? Ты превращаешь наш дом в склеп для своего уныния!
— Дом — это моя крепость! А диван — единственный неприступный бастион в ней, где меня не достанут! И знаешь что? Сегодня ты ведешь себя как мой главный противник!
Мы стояли посреди тротуара, и прохожие обтекали нас, как камень в потоке. В ее глазах блеснули слезы обиды, но и злости тоже.
— Хорошо. Прекрасно. Иди в свою крепость. Ползи в свой бастион. Я больше не буду тебя «доставать». Буду сидеть в своей комнате и шить. В тишине. Чтобы тебя не тревожить, о великий воин, истерзанный битвами с клиентами!
Она резко развернулась и пошла прочь быстрыми шагами. Не в сторону дома. Просто в сторону. Я остался стоять, чувствуя себя последним подлецом. Гнев тут же схлынул, оставив после себя лишь горький осадок и всепоглощающую усталость.
Я не крикнул ей вдогонку. У меня не было сил. Я медленно, очень медленно побрел обратно. К дому. К дивану. Который вдруг перестал казаться спасительной гаванью, а стал похож на одинокий остров в море полного, абсолютного фиаско.
***
Дорога домой после нашей стычки казалась мне эпическим возвращением разбитой армии. Я не шел, а скорее, влачил ноги, чувствуя, как с каждым шагом во мне оседает тяжёлый осадок вины, смешанный с усталостью. Тротуарная плитка под ногами выглядела уныло и однообразно, как будто и она сочувствовала моему бедственному положению.
– Купите цветы прекрасной даме! – пронзительно крикнула продавщица у метро, суя мне под нос охапку тюльпанов. Я взглянул на них мутным взглядом.
– Прекрасная дама, – пробормотал я, – только что отправила меня в нокаут словесной правой. Кажется, ей больше подойдёт кактус. Для меткости.
Продавщица отшатнулась, приняв меня, видимо, за неадекватного. Я поплёлся дальше. В голове назойливо крутился диалог. Её обиженные глаза. Мои глупые, вырвавшиеся наружу слова. Я был похож на загнанного зверя, который, будучи припертым к стенке, начал кусать того, кто пытался его накормить.
Но ведь и я был прав! Ну, частично. Мой мозг действительно напоминал выжатый лимон, из которого даже косточки повыскакивали. А её безудержный энтузиазм в этот день был похож на попытку завести автомобиль с севшим аккумулятором методом громких криков и энергичных толчков.
Я добрался до подъезда. Дверь показалась мне вратами в царство мёртвых, только без перспективы вечного покоя. Поднялся на лифте, который тянул с этажа на этаж с такой медлительностью, будто вез не человека, а груз вселенской скорби.
Ключ щёлкнул в замке. Я вошёл в тишину. Ту самую тишину, которой так жаждал. Но теперь она давила на уши, была густой и некомфортной, как вата. Дом был пуст. По-настоящему пуст. Ни гула швейной машинки, ни лёгких шагов, ни даже запаха свежесваренного кофе из её кружки.
Я прошёл в гостиную. Мой диван восседал там, как некий древний трон из мира покоя. Он смотрел на меня своим потрёпанным бархатом, и в его молчании читался немой вопрос: «Ну что, воин? Где твои победы?»
– Не смотри на меня так, – проворчал я, снимая куртку. – Ты же знаешь, я не хотел. Она просто… она как ураган. А я – хлипкий сарай.
Диван молчал. Я подошёл и рухнул на него лицом вниз. Обивка впитала мой стон. Но ожидаемого облегчения не наступило. Было какое-то поддельное, дешёвое успокоение. Как будто я выпил стакан воды после солёной рыбы – вроде и попил, а жажда осталась.
Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Теперь, когда внешние раздражители в лице ярмарок и хоров мальчиков отступили, на первый план вылезло внутреннее. Чувство вины начало методично грызть мои внутренности, как голодный хомяк.
– Ладно, – сказал я вслух пустой квартире. – Давай разберёмся по пунктам. Пункт первый: она хотела как лучше. Пункт второй: я вёл себя как… ну, как та самая гипотетическая задняя часть осла, если говорить культурно.
Мысленно я представил себе этот день её глазами. Она, полная планов, старается развеять мужа, которого видит погружающимся в пучину диванной апатии. А он – этот муж – вместо благодарности корчит рожу, ворчит про голубей и засыпает на табуретках в магазине.
– Это же надо так облажаться, – простонал я, накрывая лицо подушкой. Подушка не ответила, но её прохлада была приятна.
С другой стороны! С моей-то стороны! Я же не притворялся. Я действительно был на нуле. Мои социальные батарейки не просто сели – их, кажется, вынули, растоптали и выбросили в ведро для химических отходов. А её активность была похожа на попытку зарядить мёртвый аккумулятор, подключив его к высоковольтной линии. Искры летели, дым шёл, а толку – ноль.
– Компромисс, – провозгласил я в пустоту. – Надо было искать компромисс. Например: «Дорогая, давай я часок полежу, а потом мы сходим, но только не на ярмарку, а… ну, я не знаю… в кино на сеанс, где можно спать». Или: «Давай купим ту самую льняную скатерть, но только если по дороге домой ты разрешишь мне десять минут не говорить ни слова».
Но нет. Я выбрал стратегию «упора и брюзжания». Блестяще, Леонид. Просто гениально. Ты не муж, ты – ходячий учебник по тому, как испортить отношения за один субботний день.
Я лежал и слушал тишину. Раньше эта тишина была моим союзником. Теперь она злорадствовала. Каждый тик настенных часов отдавался в моей голове упрёком: «Си-дишь. О-дин. Ду-рак».
– Ладно, хватит, – сказал я, поднимаясь. Сидеть и упиваться самосожжением – не выход. Надо что-то делать. Исправлять. Но что? Позвонить? Сказать что? «Привет, я – дурак, который уснул на табуретке, прости»?
Я побрёл на кухню, надеясь найти там спасение в чае. Включил чайник. Его ровное шипение немного успокоило. И тут мой взгляд упал на холодильник. А точнее, на магнит, который держал там список продуктов. Магнит был в виде смешной свиньи в передничке. Его купила Анна в какой-то поездке. Я посмотрел на эту свинью. И она, мне показалось, смотрела на меня с немым укором.
– И ты тоже? – спросил я магнит.
Магнит молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов.
Чайник выключился. Я заварил чай и сел за стол. Одиночество за столом показалось мне особенно гнетущим. Я привык, что напротив сидит она, что-то рассказывает, смеётся. Даже её утренние монологи о преимуществах хлопка над полиэстером были частью этого уюта.
И тут меня осенило. Не просто мысль, а целое озарение, от которого я даже поперхнулся чаем. А что, если её активность – это её способ… справляться? Её работа – сидячая, кропотливая, требующая невероятного терпения. Возможно, эти её вылазки, эти ярмарки и прогулки – для неё то же самое, что для меня диван? Только с обратным знаком? Ей нужно движение, чтобы компенсировать часы неподвижности за машинкой?
– Господи, да я же слепой идиот, – выдохнул я. Всё встало на свои места. Она не просто «тащила» меня гулять. Она тащила меня в свою зону комфорта, пыталась поделиться своим способом перезагрузки. А я это назвал «деградацией наоборот» и устроил истерику про бастионы.
Чувство вины достигло своего апогея и превратилось в жгучее желание всё исправить. Но как? Цветы? Банально. Торт? Слишком просто и не искупает сна на табуретке. Нужно что-то… символическое. Что-то, что покажет, что я её услышал. Понял. Ну, или хотя бы стараюсь понять.
Мой взгляд снова упал на магнит-свинью. А потом пополз по кухне. И остановился на дверце шкафа, где висела её любимая фартук – яркий, с рисунком в виде гигантских ананасов. Она шила его сама. Идея начала оформляться в моей голове. Сначала робко, как первый росток, потом с нарастающей уверенностью. Это было рискованно. Это могло обернуться полным провалом. Но делать что-то надо было.
Я допил чай, уже с легкой тревогой, но и с решимостью. Мой план требовал подготовки. И, что самое ироничное, активных действий. Но теперь эти действия имели смысл. Цель. Я встал из-за стола, чувствуя прилив странной, неуверенной энергии. Диван на мгновение поймал мой взгляд.
– Извини, старина, – сказал я ему мысленно. – Дела чести. Мне нужно совершить диверсионный вылазку на вражескую территорию. На территорию… активности.
Я отправился в комнату-мастерскую. Дверь была приоткрыта. Я зашёл. Комната была наполнена её присутствием: лоскуты тканей, катушки ниток, журналы с выкройками. На машинке лежала незаконченная работа – какая-то блузка в цветочек. Я осторожно потрогал ткань. Мягкую. И понял, что скучаю по звуку этой машинки. По её концентрации, когда она, прикусив губу, аккуратно ведёт ткань под иглой.
– Ладно, – пробормотал я, оглядываясь. – Первый этап – разведка. Мне нужно… кое-что найти.
Я принялся осторожно, стараясь ничего не сдвинуть с места, искать необходимые материалы. План созрел полностью. Он был абсурден, сложен и, вероятно, обречен на неудачу. Но это было всё, что у меня было. Война за субботу была проиграна. Но maybe, just maybe, можно было заключить перемирие. На моих условиях. Вернее, на условиях, которые она могла бы принять.
Найдя нужное, я вернулся в гостиную, но уже не к дивану. Я сел за обеденный стол, разложил перед собой «трофеи» и вздохнул. Предстоящая операция требовала концентрации, тонкой моторики и полного отсутствия навыков, которыми я обладал. Это был мой вызов. Не клиентам, не начальству. Самому себе. И, как ни странно, моему дивану, который так и манил меня сдаться и забыться.
– Нет, – сказал я твёрдо, глядя на диван. – Сегодня я буду активен. По-своему. Потом, может быть, лет через десять, я тебе всё расскажу.
И я приступил к работе. Скрипя извилинами и пальцами, которые гораздо лучше умели нажимать на клавиши клавиатуры, чем делать что-то тонкое. Первые результаты были удручающими и скорее напоминали действия неумелого диверсанта, пытающегося собрать бомбу по неправильной инструкции. Но я не сдавался. Мысль о её возможной реакции – будь то смех, удивление или новая волна обиды – заставляла меня ковыряться дальше.
Время шло. Тишина в доме теперь была не врагом, а союзником, прикрывающим мою секретную операцию. Я даже забыл про усталость. Адреналин и страх провала – отличные стимуляторы, лучше любого кофе.
***
Работа кипела. Вернее, не работа, а некое подобие хаотичной деятельности, в ходе которой я, судя по всему, объявил войну не только здравому смыслу, но и физическим законам, управляющим тканью и нитками. Мой «план» постепенно материализовывался на обеденном столе, и чем дальше, тем больше он напоминал не акт примирения, а вещественное доказательство в деле о полной утрате рассудка.
Передо мной лежала… ну, назовём это «объектом». Основой послужила простая холщовая сумка-шопер, которую Анна когда-то купила для походов на рынок, но потом забросила как слишком скучную. Моя задача была — её «усовершенствовать». Я рылся в её коробке с лоскутами, выискивая что-нибудь подходящее. «Подходящее» в моём понимании означало «самое броское и неуместное».
Я нашёл кусок ткани с гигантскими зелёными лягушками в сапогах. Отлично. Ещё был лоскут в горошек, несовместимого с лягушками розового цвета. Идеально. Нитки я подобрал контрастные, ярко-оранжевые. Эстетика готовящегося апокалипсиса была соблюдена.
Главным же элементом, сердцем моего «шедевра», должна была стать вышивка. Да-да, тот самый человек, чьи пальцы не способны пришить пуговицу, не пришив заодно собственную кожу к брюкам, задумал вышивать. У меня была старая, забытая в шкафу коробка с детским набором для вышивания крестиком. Сюжет был прост: улыбающееся солнышко. Немного корявое, но в целом узнаваемое. Это солнышко я и решил водрузить на своё творение как символ… чего? Надежды? Искренних намерений? Провала в чистом виде? Решала не я, а процесс.
Первые стежки дались с боем. Игла норовила уколоть меня в палец с такой регулярностью, будто мы играли в какую-то садомазохистскую игру. Нитки путались, образуя узлы, которые не смог бы развязать сам Гордий. Мои крики «чёрт побери!» и «да как это вообще держится?!» нарушали тишину квартиры. Я то и дело поглядывал на диван. Он молча наблюдал за моими мучениями, и в его бархатной фактуре, мне почудилось, читалась холодная насмешка: «Ну что, герой? Где твой покой? Где твоё безмятежное лежание?»
— Заткнись, — бурчал я в его сторону. — Это стратегическая диверсия. Ты бы не понял.
Солнышко получалось… особенным. Один глаз был больше другого, лучи кривыми, а улыбка больше смахивала на усмешку циника, наблюдающего за моими потугами. Но я упорствовал. Каждый кривой крестик был моим личным вызовом усталости, моим извинением, зашифрованным в оранжевых нитках.
После двух часов борьбы, трёх уколов, одного случая, когда я пришил рукав своей футболки к сумке (пришлось экстренно распарывать), и всеобщего бардака на столе, работа была завершена. Я откинулся на спинку стула и созерцал плод своих усилий. Это было нечто. Нечто пёстрое, лягушачье-гороховое, увенчанное психоделическим солнцем. Сумка выглядела так, будто её создал человек, который лишь краем глаза видел, как выглядят нормальные вещи, и то — во время сильного шторма.
Но в её уродливости была какая-то душа. Моя душа, вывернутая наизнанку в виде неровных стежков. Я даже прикрепил внутрь магнитик-свинью, для пущей значимости. Теперь нужно было ждать.
Ожидание оказалось хуже вышивки. Я прибрал за собой, спрятал свидетельства преступления (лоскуты, нитки) и улёгся на диван, но покоя не было. Я ворочался, прислушивался к каждому шороху за дверью, представлял себе её реакцию. То она смеялась до слёз, то в ужасе хваталась за сердце, то молча разворачивалась и уходила, решив, что муж сошёл с ума окончательно.
Ключ в замке щёлкнул только вечером. Сердце у меня ушло в пятки, откуда попыталось пробиться сквозь пол. Я лежал на диване в позе мученика, пытаясь изобразить невинность и, возможно, лёгкое раскаяние. Дверь открылась. Вошла Анна. Вид у неё был уставший, но спокойный. Она молча разулась, повесила куртку.
— Привет, — тихо сказала я, не поднимаясь.
— Привет, — так же тихо ответила она, не глядя в мою сторону, и направилась на кухню, чтобы поставить чайник.
Вот оно. Молчаливая обработка. Это было хуже любой ругани. Я лежал и чувствовал себя последним ничтожеством, которое ещё и уснуло на табуретке. Чайник зашумел. Потом наступила тишина. Потом — лёгкие шаги. Она появилась в дверном проёме гостиной, с кружкой в руках. Её взгляд скользнул по мне, по дивану, и тут… он зацепился за предмет, лежавший на кресле напротив. За ту самую сумку.
Она остановилась. Помолчала. Сделала глоток чая.
— Это что? — спросила она ровным тоном, указывая подбородком на моё творение.
— Это… — я сел, сглотнув ком в городе. — Это… компромисс. В вещественной форме.
Она медленно подошла, поставила кружку и подняла сумку. Рассматривала её долго и молча. Я замер, следя за каждым микродвижением её лица. Бровь чуть дрогнула. Уголок губы… дернулся? Или это гримаса отвращения?
— Лягушки, — наконец произнесла она.
— В сапогах, — кивнул я. — Символизирует… готовность к движению. К любым приключениям. Даже в болото.
— Розовый горошек на зелёном фоне.
— Это… контраст. Как наши с тобой взгляды на отдых. Яркое сочетание, которое бросается в глаза, но… в целом, может сосуществовать.
Она повертела сумку. Солнышко предстало перед ней во всей своей кривобокой красе.
— А это что? — голос её дрогнул. О, Боже, сейчас она заплачет от ужаса.
— Это солнце, — пробормотал я. — Я пытался вышить солнце. Оно… оно светит. Даже если кривое. Оно пытается. Как я.
Она снова замолчала. Потом поднесла сумку ближе к глазам, разглядывая стежки.
— Ты… пришил это сам?
— Сам, — кивнул я. — Палец три раза уколол. Рукав к ней пришил случайно. Распарывал. Это было… сложно.
И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Сначала из её горла вырвался странный звук, нечто среднее между всхлипом и кашлем. Потом ещё один. Плечи её затряслись. Она опустила голову, и рыдания, тихие, но от этого не менее сильные, потрясли её. Я вскочил в ужасе.
— Аннушка, прости! Я знаю, это ужасно! Я просто хотел… я не знал, как ещё… я выброшу это сейчас же, сожгу, забуду!
Я шагнул к ней, но она отстранилась, всё так же трясясь от беззвучного смеха. Наконец она подняла лицо. По щекам текли слёзы, но на губах — широкая, сияющая улыбка.
— Выбросишь? — сквозь смех выговорила она. — Ни за что! Это… это самый уродливый и самый прекрасный предмет, который я когда-либо видела в своей жизни!
Она прижала сумку к груди и расхохоталась уже по-настоящему, громко и заразительно.
— Посмотри на это солнце! Оно же… оно похоже на пьяного ежа, который пытается изобразить улыбку! А эти стежки! Леонид, это же не крестики, это… это следы борьбы не на жизнь, а на смерть между тобой и тканью! И лягушки! Зачем лягушки в сапогах?!
— Я не знаю! — засмеялся и я, облегчённо, истерически. — Они были первые в коробке! Они смотрели на меня с вызовом!
Мы смеялись вместе, как сумасшедшие, пока у меня не заболели бока. Она вытирала слёзы, всхлипывая.
— О, Господи, я представляю, как ты это делал… Сидел тут, с твоим-то терпением… Пришивал рукав…
— Это был стратегический манёвр, чтобы сродниться с материалом, — важно заявил я, но тоже не мог сдержать ухмылки.
— Стратегический манёвр прямо в рукав, — фыркнула она. Потом её смех пошёл на убыль, сменившись тёплой, немного грустной улыбкой. — Спасибо.
— За уродливую сумку? — уточнил я.
— Нет. За то, что попытался. За эти кривые стежки. — Она положила сумку на кресло и села рядом со мной на диван. Диван, кстати, подал тихий скрип, будто одобряя перемирие. — Я сегодня тоже думала. Наболтала тебе, наверное. Просто я вижу, как ты угасаешь, и мне страшно. Хочется встряхнуть, вернуть. А мой метод… он, видимо, как молотком по микроскопу.
— А мой метод — это закопаться и притвориться мёртвым, — вздохнул я. — Тоже не айс. Прости за… за всё. За ворчание, за сон на табуретке. За сравнение с ураганом.
— А ты прости за то, что тащила на ярмарку против твоей воли. И за лекцию про льняные скатерти. — Она помолчала. — Знаешь, я, пока ходила, поняла кое-что. Моя швейная комната — это мой диван. Там я отдыхаю. А твой диван… наверное, это твоя швейная комната. Место, где ты зашиваешь дыры в своей психике после недели.
Я посмотрел на неё с удивлением. Мы пришли к одной и той же мысли с разных концов.
— Гениальная формулировка, — признал я. — Можно вышить на подушке.
— Только не надо! — она замахала руками, снова засмеявшись. — Одного шедевра на семью достаточно. Эту сумку мы будем беречь как зеницу ока. Выставлять на видное место. Чтобы помнить.
— О чём? — спросил я, обнимая её за плечи.
— О том, что иногда лучший компромисс — это не поход в кино или на ярмарку. А возможность для мужа полдня колдовать над ужасной сумкой, а для жены — дать ему эту возможность, не влезая с советами. Потом я научу тебя ровно пришивать пуговицы. Если захочешь.
— Давай без фанатизма, — я вздрогнул. — Давай ограничимся теорией. А практику я буду отрабатывать раз в год, на юбилей нашей ссоры из-за табуретки.
Она прижалась ко мне, и мы сидели так в тишине. Усталость никуда не делась, она всё так же давила на плечи тяжёлым пластом. Но внутри появилась какая-то лёгкость. Понимание.
— Так как насчёт завтра? — осторожно спросила она. — У меня есть идея.
— О Боже, — простонал я. — Только не поход в горы с палатками. Мой дух готов, но тело ещё пришито к этой сумке.
— Нет, — она улыбнулась. — У меня завтра дедлайн по заказу. Сидеть, шить. Целый день. А ты… — она многозначительно посмотрела на диван. — Ты будешь обеспечивать тыловое прикрытие. Лежать. Держать оборону. Можешь даже похрапывать для антуража. А я буду выходить к тебе на перекур, делать чай и… любоваться нашей новой семейной реликвией.
Это звучало как рай. Абсолютный, беспрецедентный рай.
— Ты же понимаешь, — сказал я серьёзно, — что теперь, имея такой козырь в виде моих страданий за иголкой, я буду отлынивать от выходов в свет ещё лет двадцать?
— Понимаю, — кивнула она с полной серьёзностью. — На это и расчёт. Я получила уникальный артефакт для шантажа. Так что теперь наши войны за субботу будут носить исключительно дипломатический характер.
Наступило утро. Воскресенье. Я проснулся первым. Лучи солнца падали на спящую Анну, на её разметавшиеся волосы. Я лежал и слушал тишину. Потом тишину нарушил ровный, деловой гул швейной машинки из соседней комнаты. Звук был не раздражающий, а… успокаивающий. Знакомый. Домашний.
Я не спеша поднялся, прошёл на кухню, сварил два кофе. Заглянул в гостиную. На самом видном месте, на спинке кресла, восседала Та Самая Сумка. Лягушки в сапогах бесстыдно ухмылялись, розовый горошек кричал о своём праве на существование, а кривое солнце светило так, как умело.
Я поставил кружку с кофе на стол рядом с машинкой. Анна подняла глаза, улыбнулась.
— Всё в порядке на передовой? — спросила она.
— Всё спокойно, — кивнул я. — Противник, он же диван, пока не проявляет активности. Докладываю, что готов приступить к выполнению своих непосредственных обязанностей.
— Каких, если не секрет?
— К обязанности быть. Просто быть. Лежать, созерцать потолок и изредка издавать довольные звуки. Для поддержания общего фона уюта.
— Приказ понял, — улыбнулась она, снова склонившись над тканью. — Приступай.
И я приступил. Я улёгся на диван. Тот самый. Он принял меня с тем же привычным скрипом, но на этот раз в нём не было упрёка. Было что-то вроде уважения. Мол, выстоял, выдержал, даже в атаку ходил. Теперь заслужил.
Я закрыл глаза. Гул машинки стал фоном, мерным и убаюкивающим. Я не спал. Я просто был. И это было именно то, что мне было нужно. А на кресле, как символ перемирия, как обещание, что мы можем быть разными и при этом вместе, улыбалось кривое солнце на самой уродливой и самой прекрасной сумке в мире.
Конец!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Наши хорошие, мы рады, что вы с нами! Желаем хорошо провести новогодние каникулы!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)