Квартира Глеба и Ирины всегда пахла лекарствами. Источником этого запаха была Вера Петровна, свекровь Ирины. Бывшая медсестра, она давно, лет десять назад, променяла больницу на одну-единственную палату — квартиру собственного сына. Ещё в школе Глебу поставили диагноз «вегетососудистая дистония». С тех пор он стал её вечным пациентом. Она убедила Глеба, что у него «особый, слабый организм», который нуждается в постоянном бережном отношении, тепле и её неусыпном контроле.
Ирина терпела. Терпела, когда планы на выходные рушились из-за того, что Глеб «чувствовал слабость». Терпела бесконечные разговоры о анализах, диетах, «правильном» графике жизни. Терпела, потому что любила когда-то того весёлого парня, каким Глеб мог быть в редкие моменты, когда мать уезжала к сестре. Но эти моменты таяли, как узоры на стекле. Она верила, что её любовь сможет вытянуть его из-под материнского крыла. Она ошиблась. Материнское крыло оказалось бетонным сводом.
Время шло. Ирина работала, вела дом, растила сына. И параллельно жила в тени диагнозов мужа. У Глеба по воле Веры Петровны оказывалось то «слабое сердце», то «нестабильное давление», то «склонность к простудам». Каждый чих, каждое изменение погоды, малейшая усталость — всё это становилось поводом для тревожных мыслей, поиском градусника и банками домашнего консервированного бульона, который, по словам Веры Петровны, был «единственным спасением для его желудка». Глеб полностью вжился в роль. Он отказывался от походов в гости, от пикников на природе, от любой активности, нарушающей предписанный матерью режим покоя.
Ирина терпела. Ради сына. Ради призрака той семьи, о которой мечтала. Но однажды, глядя на Максима, который, играя, изображал, как папа меряет давление и хватается за сердце, она поняла: хватит. Этому мальчику нужен другой пример. Ей нужен глоток воздуха. Не лечебного, соснового из ингалятора, а настоящего, морского, солёного.
Она с начала года тайком откладывала с каждой зарплаты. И наконец купила путёвки. На море. На десять дней. Для них троих. Когда она положила яркие брошюры перед Глебом, у него на лице сначала мелькнула детская радость, а потом — привычный, натренированный страх. Он тут же позвонил матери.
Вера Петровна ворвалась в их дом, будто застала не планирование отпуска, а приготовление к побегу.
—Вы с ума сошли? Море?! Для Глеба?! — её голос звенел от неподдельного ужаса. — Там же ротавирус ходит! У него желудок слабый, он первый подхватит! Солнце для него — страшный враг! Он же сгорит, у него кожа чувствительная! У него от акклиматизации давление подскочит! Ему нужен покой! Домашний режим! Мой бульон!
Глеб слушал, и его первоначальная искорка гасла на глазах. Он смотрел то на восторженное лицо сына, тыкавшего пальчиком в картинку с пальмами, то на разгневанное лицо матери. Выбор был предопределён годами дрессировки.
—Мама права, — промычал он, отводя глаза от Ирины. — Это рискованно. Мне нельзя. Мой организм не выдержит.
Ирина не спорила. Она молча убрала брошюры. Но не сдалась. Она начала готовиться втихаря. Купила Максиму панамки, крем от загара, складывала вещи, когда Глеб был на работе. Она создавала в голове образ того отпуска, который должен был состояться.
В день до предполагаемого вылета Вера Петровна явилась с триумфом. В руках у неё была толстая папка.
—Вот, Ира, я тут посидела, поизучала последние анализы Глебушки. Всё подтверждается! Смотри! — Она вытащила и положила на стол перед Ириной распечатку со сложными табличками и пугающими терминами. — Это именно его тип метаболизма! И вот, — она извлекла второй лист, исписанный ровным почерком, — полный список того, что ему теперь категорически нельзя. Никаких томатов, никакого молока, ни грамма сахара, только определённые крупы и мясо на пару. И покой. Полный покой.
Ирина взяла лист со списком. Она медленно прочла его от начала до конца. Потом подняла глаза и посмотрела на них. На Веру Петровну — с её сияющим лицом полководца, одержавшего победу. На Глеба — с его виновато-покорным выражением вечного пациента, который уже мысленно отменял несуществующие планы. У неё внутри что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. И в ту же секунду появилась холодная, всеобъемлющая ясность. Она увидела не мужа и его мать, а двух актёров, запертых в пьесе, которую сами же и написали. И её роль в этой пьесе — роль зрительницы и суфлёра — ей внезапно смертельно наскучила.
Она обвела взглядом их обоих и с тихим, обречённым вздохом положила лист обратно на стол.
—Вы правы, — произнесла она совершенно спокойно. — Рисковать здоровьем мужа нельзя. Я всё продумала.
Она вышла в прихожую и вернулась с большим чемоданом и черным пакетом. В пакете была — большая аптечка, наверное, самая большая, какую она смогла найти на маркетплейсе, и конверт.
—Вера Петровна, вы остаётесь с сыном. Вы лучше всех знаете, как за ним ухаживать. Вот, — она поставила аптечку и конверт перед свекровью, — деньги на лекарства и специальные продукты по вашему списку. Тут всё, что может понадобиться: и тонометр, и термометр, и ваши травы. Вы — профессионал, справитесь.
Она повернулась к Глебу, который смотрел на неё с нарастающим недоумением.
—Тебе, дорогой, нужен покой и забота. Кто ещё позаботится о тебе лучше матери? Я бы только помешала. Нарушила бы режим.
Потом она наклонилась к Максиму, который ждал у двери в курточке.
— А Максимке, напротив, нужен морской воздух и солнце для иммунитета. Не могу же я лишать его здоровья, — она сделала едва заметную паузу, — из-за ваших с Глебом… особенностей.
В квартире повисла тишина. Вера Петровна открыла рот, но не издала ни звука. Её победа обернулась чем-то странным и неудобным. Глеб выглядел потерянным.
—Ира… как же так? А мы?
—Вы тут поберегите друг друга, — ласково, но неумолимо закончила Ирина. — Всё для этого есть. Диета, рецепты, покой. То, о чём вы всегда мечтали.
Она взяла большой чемодан, другой рукой — руку сына.
—Не провожайте. Вам обоим надо беречь силы. До связи.
Дверь закрылась. В квартире остались они двое. И тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. На столе лежали распечатки, список запрещённых продуктов и конверт с деньгами. Аптечка стояла, как памятник их совместному триумфу. Но триумф этот был пуст. Не было больше Ирины, на которую можно было пенять за несоблюдение режима. Не было Максима, которого надо было ограждать от «дурного примера матери». Были только они: вечный пациент и его неизменная сиделка. Им предстояло провести десять дней лицом к лицу с плодами своей многолетней игры. Без зрителей, без внешних раздражителей в виде «безответственной» Ирины. Только бульон, тонометр и тиканье часов в душной, пропахшей лекарствами квартире.
Самолёт оторвался от земли. Максим прилип к иллюминатору. Ирина откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и впервые за много лет сделала глубокий, полный вдох, не думая о том, какие бактерии или сквозняки его наполняют. Она вдыхала свободу.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ - Эту комнату вы не получите, — заявила свекровь.