Квартира была просторной, трёхкомнатной, с высокими потолками и толстыми стенами. Она принадлежала Валентине Семёновне, матери Дмитрия. Выйдя замуж, Елизавета переступила порог этой квартиры с ощущением начала семейной жизни. Но вместо собственного будущего она обнаружила, что стала частью чужого прошлого.
Прошлое занимало целую комнату, выходящую окнами на южную сторону. Комнату не называли «спальней» или «кабинетом». Её называли «комнатой мамы» или, между собой, «архивом».
В самой комнате царил организованный, по мнению хозяйки, хаос. Старые этажерки, заваленные потрёпанными томами «Роман-газеты», комод с выщербленными уголками, сундук, обитый жестью, стопки журналов «Работница» за семидесятые годы. На стенах висели ковры с оленями и семейные фотографии в деревянных рамках, где серьёзные люди в старомодных костюмах смотрели в вечность. Ничего нельзя было выбросить. Каждая мелочь была «памятью».
Елизавета жила уже здесь пять лет. Пять лет она ходила по струнке, стараясь не задеть хрупкий мир свекрови. Она училась готовить по её рецептам, отмечать праздники по её традициям, молча терпеть вечерние монологи о том, как всё было хорошо и правильно раньше. Дмитрий, её муж, в этих вопросах занимал позицию нейтралитета.
—Лиза, ну это же её вещи, — говорил он, когда жена осторожно жаловалась на тесноту и бесконечную пыль. — Это мамина квартира в конце концов. Она здесь хозяйка. Не трогай, и не будет проблем.
Она терпела. Пока не родилась Анечка. Маленькая, нежная, требующая своего уголка в этом мире. Своя квартира для молодой семьи была не по карману, да и Валентина Семёновна и слышать не хотела о разъезде. «Куда я одна в такой квартире?» — говорила она, и Дмитрий тут же соглашался: конечно, мама будет с ними.
Но теперь нужна была детская комната. Пространство для кроватки, пеленального столика, для будущих игрушек. Елизавета, держа на руках спящую дочь, набралась смелости и предложила вариант, который казался ей единственно разумным и тактичным.
— Валентина Семёновна, Дима… Я думаю о детской. Для Ани. Давайте освободим архивную комнату. Мы аккуратно всё упакуем, Дмитрий возьмёт машину, и мы перевезём всё на дачу. Там сухо, на чердаке можно разместить. Всё сохранится, я обещаю.
Свекровь замерла. Она медленно подняла глаза.
—Освободить? Как освободить?
Лицо Валентины Семёновны начало медленно бледнеть.
—На дачу? Без отопления, без присмотра?! — её голос задрожал, набирая силу. — Ты хочешь, чтобы память о нашей семье сгнила в сырости? Чтобы моль съела платья моей матери? Чтобы мыши прогрызли альбомы? Ты что, совсем не понимаешь? Это же не вещи! Это — история! Ты хочешь стереть нашу историю?
Она встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что Аня вздрогнула и заплакала.
— Дима! Ты слышишь, что твоя жена предлагает? Выбросить на помойку всё, что нам дорого! Чтобы твоя дочь росла без прошлого, без корней!
Дмитрий взглянул на плачущую дочь, на бледную, сжавшую губы жену, на разгневанную мать. На его лице отразилась привычная растерянность человека, зажатого между двух огней. И, как всегда, он выбрал путь наименьшего сопротивления.
— Лиза, мама права. Нельзя просто так всё перевезти. Там действительно всё испортится. Надо думать. Может, как-нибудь иначе… Пока будем жить с Анечкой в одной комнате, как и живём.
Елизавета не стала спорить. Она уложила дочь и вышла на кухню мыть посуду. Она смотрела, как вода смывает пену с тарелки, и думала. Думала о том, что её дочь будет расти в тени чужого прошлого. Что её собственное «я», её мечты о светлом доме снова приносятся в жертву на алтарь «памяти». И в этот раз жертва была неприемлема.
Валентина Семёновна каждое лето уезжала на месяц в свою родную деревню, повидаться с родней, и навестить могилы предков. Этот отъезд был ритуалом, незыблемым, как смена времён года. Дмитрий, как обычно, уходил на работу рано утром. И днём в квартире воцарялась тишина, нарушаемая только звонким агуканьем Анечки.
И Елизавета начала действовать. Она нашла мувинговую компанию с хорошими отзывами. Договорилась, что они приедут в понедельник — в последний день перед приездом свекрови. Объяснила задачу: бережная упаковка, перевозка, размещение на утеплённом чердаке загородной дачи. Всё за один день, пока Дмитрий на работе. Фотографии, как отчёт.
К вечеру понедельника комната была пуста. Пуста и удивительно просторна. Солнечный свет, не встречая преград, заливал голые стены, подчёркивая следы от давно снятых полок и более светлые прямоугольники на обоях, где висели ковры. Елизавета открыла окна. В комнату ворвался свежий ветер, сметая запах затхлости. Она вдохнула полной грудью. Успела!
Как гром среди ясного неба прозвучал звонок в дверь. Резкий, настойчивый, разрывающий тишину. На пороге стояла Валентина Семёновна. Она вошла в квартиру с чемоданом и сумкой, полной деревенских гостинцев. Елизавета встретила её в прихожей с Аней на руках.
— Всё в порядке, Валентина Семёновна? Как дорога?
— Нормально, всё расскажу, — бросила та, оглядываясь. — Что-то тихо у вас. Дмитрий на работе?
— Да.
Свекровь прошла в свою спальню переодеться, потом направилась в гостиную. И тут её путь невольно свернул к всегда закрытой двери архивной комнаты. В этот раз дверь была приоткрыта. Она толкнула её.
То, что она увидела, на секунду лишило её дара речи. Пустота. Ослепительная, зияющая, кощунственная пустота. Голые стены, чистый пол, лучи солнца в окнах.
— Где… — прохрипела она. — Где всё?
—Всё аккуратно упаковано и перевезено на дачу, в сарай, — спокойно ответила Елизавета, стоя в дверях. — Как мы и договаривались. Там сухо, рабочие постелили плёнку. Вот фотографии. Всё сохранится.
— Как… договоривались? — Валентина Семёновна повернулась к ней. Её лицо исказила такая гримаса ярости и боли, что Елизавета невольно прижала к себе дочь. — Ты… ты воровка! Ты всё украла! Выбросила!
Она не слушала. Выбежав в коридор, она схватила телефон и набрала номер сына.
— Дима! Сию минуту домой! Твоя жена… она вышвырнула все наши вещи! Всю память! Всю нашу жизнь! Она уничтожила всё! Выбирай: или она, или я! Или она сегодня же собирает свои вещи и уходит, или я не знаю, как жить дальше в этом доме!
В трубке стоял гул. Потом тихий голос Дмитрия:
— Я еду.
Он приехал через сорок минут. Валентина Семёновна встретила его в прихожей, вся в слезах, трясущимися руками показывая на открытую дверь пустой комнаты.
— Смотри! Гляди, что она натворила! Возьми у неё ребёнка и выгони её! Сейчас же!
Дмитрий молча заглянул в комнату. Постоял на пороге. Потом прошёл в их общую спальню. Елизавета сидела на кровати, качая на руках испуганную Аню. Сердце у неё ушло в пятки. Сейчас будет крик. Сейчас он, как всегда, встанет на сторону матери.
Дмитрий подошёл к шкафу, открыл его. Достал с верхней полки большую спортивную сумку, пыльную и помятую. Поставил её на кровать и начал молча складывать внутрь свои вещи. Одежду, папку с документами.
— Что ты делаешь?! — вскрикнула Валентина Семёновна, появившись в дверях. — Ты что, собираешься уходить? Из-за неё? Ты меня бросаешь?
Дмитрий одним резким рывком закрыл молнию сумки. Потом медленно выпрямился и повернулся к матери.
— Мама. Ты права. Это твоя квартира. Твои вещи. Твоя память.
Валентина Семёновна начала кивать, на губах появилась улыбка облегчения.
— Если ты решила остаться в прошлом, со своими вещами, то я завтра перевезу всё обратно с дачи. Аккуратно расставлю, как было. Каждую безделушку. Каждый альбом. Но…
Он сделал паузу, глядя прямо в глаза матери.
— …Но нам с Лизой нужно смотреть в будущее. И завтра мы съедем отсюда. Снимем квартиру. Будет сложно, но мы справимся.
Улыбка соскользнула с лица Валентины Семёновны, словно её стёрли ластиком. В глазах отразился панический ужас. Остаться одной. В этой большой, старой квартире, наедине со своими вещами, которые без сына и внучки превратились из живого наследия в мёртвый, пыльный груз.
—Ты… ты не можешь… Это же наш дом… — выдохнула она, и голос её стал тонким, потерянным.
— Нашим домом он был, пока нас с Лизой было двое, — тихо сказал Дмитрий. — Теперь обстоятельства изменились, и, как прежде, мы уже жить не сможем.
Он взял чемодан в одну руку, другой обнял за плечи Елизавету, всё ещё сидевшую на кровати с широко раскрытыми глазами.
—Пойдём, Лиза. Погуляем с Аней, пока мама решит, что для неё важнее: комната со старьем или живые люди.
Они вышли. Валентина Семёновна долго стояла на пороге, глядя на пустые стены комнаты. Потом опустила голову, повернулась и поплела на кухню. Когда они вернулись с прогулки, она сидела за столом, пила чай и смотрела в окно. Не оборачиваясь, сказала:
— Ладно… — слово вырвалось у неё сдавленно, будто против её воли. — Ладно. Пусть… пусть тут будет детская.
Она развернулась и, не сказав больше ни слова, побрела в свою комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Дмитрий подошёл к Елизавете, взял у неё на руки дочь, прижал к себе.
— Прости. Что так долго.
Комната стала детской. Светло-жёлтой, с облаками на обоях, с кроваткой у окна, с корзиной для игрушек. Елизавета стояла посреди комнаты, прислушиваясь к тихому дыханию дочери. Впервые за пять лет воздух здесь принадлежал ей. Он пах не нафталином, а свежей молочной смесью и новыми надеждами.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ - Муж принижал мои интересы — он не знал, что бояться нужно было только меня.