Трое друзей возвращались в город на стареньком, но верном внедорожнике Владимира. День клонился к вечеру, небо, ещё пару часов назад ясное и промёрзшее, начало заволакиваться тяжёлыми, свинцовыми тучами. Первые снежинки, редкие и пушистые, заплясали перед фарами. Анатолий, сидевший на пассажирском сиденье, беззаботно протянул: «Ну, зарядило. Красота-то какая, чисто в сказке». Сергей, прикорнувший на заднем сиденье, лишь крякнул в ответ, укутываясь плотнее в свою дублёнку.
Но сказка быстро обернулась суровой былью. Ветер, до того лишь поскуливавший в щелях, вдруг завыл с такой силой, что машину начало покачивать. Снег повалил не падая, а будто наступая сплошной, слепящей стеной. Хлопья слипались в мокрые комья, хлестали по лобовому стеклу, и щётки стеклоочистителя, работая на пределе, едва справлялись, оставляя мутные, расползающиеся дуги.
— Володя, да тут же ничего не видно! — крикнул Анатолий, вперяясь в белую мглу за стеклом.
Владимир, крепко сжав баранку костяшками пальцев, наклонился вперёд, почти уткнувшись лбом в холодное стекло. — Вижу, вижу… Надо бы притормозить, переждать.
Но переждать было негде. Дорога, знакомая до каждой ямки, исчезла, растворилась в однородной белой пелене. Справа и слева — такие же белые, безликие пустоты. Ехать дальше было не просто немыслимо — самоубийственно. Машина ползла, буксовала, и страх — холодный, цепкий — начал заползать в салон, гонимый воем ветра.
— Смотри! Огни! — вдруг оживился Сергей, тыча пальцем вправо от дороги.
Сквозь снежную завесу туманно мерцали два жёлтых пятна. Владимир, почти не дыша, свернул туда, ощущая, как колёса цепляются за что-то рыхлое и глубокое. Огни приближались, превращаясь в тускло горящие окна невысокого бревенчатого строения. Вывеска, болтаясь на ветру, скрипела: «У Якова. Кафе. Ночлег».
Им невероятно повезло. Машина, с последним хрипом двигателя, доползла до небольшой, уже заметённой площадки перед зданием. Выскочив наружу, их тут же окатило ледяным ветром и ослепило снегом. Спотыкаясь и проваливаясь по колено в сугробы, они кинулись к тёплому пятну двери.
Внутри пахло хвоей, жареной картошкой, древесным дымом и старым деревом. Тепло обожгло озябшие лица. Небольшой зал был почти полон: за столиками сидели такие же путники, застигнутые врасплох непогодой, шофёры-дальнобойщики. Гул голосов, звон посуды и густой, уютный сумрак после белой вьюги снаружи показались раем.
Хозяин, бородатый мужчина лет пятидесяти по имени Яков, лишь развёл руками, услышав вопрос о свободных местах: «Номер один есть, на троих как раз. А ужинать — милости просим, места за столами сами ищите».
Друзья, скинув мокрые куртки и отряхнувшись, поселились в крохотной комнатке под самой крышей, где пахло сеном и мышами, но было сухо и стояли три узкие кровати. Спустившись обратно в зал, они с трудом отыскали один свободный столик в углу, рядом с дверью в кухню, откуда доносилось шипение масла.
Ситуация обсуждалась быстро и безрадостно. Сергей, самый практичный, раздобыл у Якова карту и тыкал в неё пальцем. — Дорогу эту, — говорил он, — если и начнут чистить, то не раньше утра. Это в лучшем случае. Связи нет, радио только шипит. Сидеть тут, значит.
— А у меня завтра совещание в десять, — хмуро заметил Владимир, отпивая из кружки крепкого чая. — Пропущу я его, и контракт этот Карелин себе уведёт. Я его на пушечный выстрел к проекту не подпускал, а теперь…
Анатолий вздохнул, глядя в заиндевевшее окно. — Дела, дела… А сидим мы тут, в занесённой снегом дыре. И неизвестно, на сколько.
Настроение было скучное, унылое. Они ехали с охоты, уставшие, но довольные, а теперь попали в ловушку. Разговор вскоре заглох, каждый ушёл в свои невесёлые мысли, коротая время за чаем и созерцанием метели за окном.
Именно в эту минуту всеобщего упадка духа дверь в кафе с силой распахнулась, впуская очередной вихрь снега и холодного воздуха. И на пороге показалась она.
Женщина. Лет, наверное, под тридцать. Не местная, видно было сразу. Снег искрился в её тёмных, забранных в небрежный пучок волосах, на ворсе длинного каштанового пальто. Лицо, зарумяненное морозом, было удивительно тонким и красивым — не броской красотой, а какой-то внутренней, светящейся усталой теплотой. Она скинула капюшон, оглядела зал растерянным, но не испуганным взглядом.
Все места были заняты. Свободным оставался лишь один стул — за столом у друзей.
И тут с ними произошла мгновенная, почти комическая метаморфоза. Все трое, будто сговорившись, разом ожили. Анатолий первым замахал рукой, как старому знакомому. Владимир подвинул свободный стул с таким видом, будто готовился к приёму высокого гостя. Сергей, обычно сдержанный, произнёс громко и приветливо: — Девушка! Сюда, проходите, не стесняйтесь!
Она замедлила шаг, увидев их жесты, и на её лице появилась лёгкая, смущённая улыбка. Подойдя к столу, она кивнула: — Спасибо. Вы очень выручаете.
Мужчины, как по команде, встали. Не просто приподнялись, а именно встали, выпрямились, отставив стулья. Будто находились не в закопчённом придорожном кафе, а в бальной зале. Женщина снова улыбнулась, уже широко и открыто, и этот свет будто разогнал угнетающую мглу вечера.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал Владимир, и его голос прозвучал неожиданно бархатисто.
Она представилась, снимая перчатки: — Лариса.
И пока она отряхивалась от снега, за столом закипела новая жизнь. Друзья затараторили почти разом, каждый пытаясь перекрыть другого. Рассказывали о своей неудачной поездке, о пушном звере, которого, конечно же, чуть было не добыли, о коварстве погоды. Каждый, как говорится, тащил одеяло на себя, ненавязчиво, но упорно стараясь показать себя самым интересным, самым надежным, самым достойным внимания.
— Я, знаете, по профессии инженер-проектировщик, — говорил Владимир, наливая ей чай. — Мосты строю. Вот, недавно проект через Быструю завершил… Сложнейшая конструкция.
— Мосты — это сильно, — подхватил Анатолий, будто случайно поправляя рукав свитера, чтобы была видна дорогая спортивная модель часов. — А я больше по живому. Биолог. Вот мы с Сергеем как раз из экспедиции… Изучаем миграцию копытных. Природа — она ведь…
Сергей, не желая отставать, вмешался, обращаясь напрямую к Ларисе: — А вы-то сами, Лариса, куда путь держали? Одна в такую пургу — это смело.
Лариса отпила чаю, согревая ладони о кружку. — В город, к сестре. Думала, проскочу… Не проскочила. Когда ветер начал машину качать, стало по-настоящему страшно. Увидела огни — и как на крыльях летела сюда.
Ужин прошёл вчетвером. Яков принёс большие порции жареной картошки с грибами, солёные огурцы, пахнущие укропом, и грубый домашний хлеб. Лариса оказалась приятной и умной собеседницей, но постепенно, почти незаметно для окружающих, а затем и для двух её спутников, беседа стала дробиться. Лариса всё чаще поворачивалась к Анатолию, отвечала на его реплики, задавала вопросы именно ему. Анатолий же расцвёл. Его рассказы о тайге, о повадках зверей, о ночах у костра стали ярче, образнее. Они смеялись над одними шутками, обсуждали любимые книги, и между ними будто протянулась незримая, но прочная нить взаимного интереса.
Владимир и Сергей сначала пытались вклиниться в разговор, подкидывали свои истории, но их реплики словно повисали в воздухе, не находя отклика. Лариса вежливо кивала, но взгляд её снова и снова возвращался к Анатолию.
Особенно обидно стало, когда речь зашла о еде. Лариса, смеясь, сказала, разминая пальцами кусочек хлеба: — А я, знаете, больше всего на свете обожаю простую яичницу. На сливочном масле, чтобы краешки хрустели. Мама с детства приучила — лучшее лекарство от любой хандры.
Анатолий, будто дождавшись этого, сияя, отозвался: — Вот это да! А моя слабость — совсем другое. Парное молоко, ещё тёплое, прямо из-под коровы, с чёрным, пахнущим дымком деревенским хлебом. Это… это вкус детства, самое настоящее.
И они снова заулыбались друг другу, найдя ещё одну точку соприкосновения.
Владимир и Сергей переглянулись. В глазах у каждого читалось одно и то же: скука, досада, нарастающее раздражение. Сидеть и наблюдать, как их друг, их товарищ, которого они знали со школьной скамьи, «строит глазки» незнакомке, забыв о их существовании, было невыносимо. Хотелось вставить какое-нибудь колкое, злое замечание, чтобы проткнуть этот милый пузырь.
В конце концов, Владимир не выдержал. Он резко отодвинул стул, скрипнувший по полу. — Пойду, подышу, — буркнул он, не глядя ни на кого, и направился к выходу в маленький тамбур, где разрешалось курить.
Сергей, помедлив секунду, поднялся следом. — Составлю компанию.
Остановившись в тесном, прокуренном тамбуре, Владимир с силой затянулся, выпуская струйку дыма в крохотное заиндевевшее окошко. — Смотреть противно, — прорычал он, не обращаясь конкретно к Сергею. — На Тольку этого. Разболтался, как баба на посиделках. Вертится на стуле, заглядывает в глаза… Сейчас ещё свалится со своего трона.
Сергей, прислонившись к косяку, мрачно согласился, выдавливая улыбку: — Ага. От восторга, похоже, скоро из штанов выпрыгнет. Козёл… Нашел время и место романы закручивать.
Они стояли и злобствовали, выплёскивая накопившуюся досаду. Ларису при этом почти не ругали — вся желчь доставалась Анатолию, его мнимому предательству мужской солидарности. Но долго стоять в холодном тамбуре не будешь. К тому же, возвращаться в тесный номер наверху, где даже сесть негде, кроме как на кровать, не хотелось. Пришлось, помявшись, вернуться в зал.
И тут случилось новое чудо. Только они переступили порог, как наружная дверь снова открылась, впуская очередную порцию снега и холода. И на пороге замерла ещё одна женщина. Молодая, пухленькая, с весёлыми глазами и ярко-красным шарфом, обмотанным вокруг шеи. Она остановилась, сбила снег с валенок и начала оглядываться по сторонам, ища свободное место или знакомое лицо.
И тут раздался радостный, звонкий крик: — Нинка! Господи, какими судьбами?!
Это была Лариса. Она вскочила со своего места и почти подбежала к новой гостье. Последовали объятия, лёгкие поцелуи в щёки, взволнованный переплетённый говор.
— Ларис! Да я в шоке! Ехала к тёте, а тут эта метель… думала, ночевать в машине буду!
— Да я тоже! Заходи, заходи, садись с нами!
Оказалось, что Нина — подруга детства Ларисы, и она тоже стала жертвой разбушевавшейся стихии. Общую радость друзья разделить не могли, но стул для Нины нашёлся — его принёс расторопный Яков. Усадили её рядом с Сергеем, который в компании представлялся только полным, чуть вычурным именем — Иннокентий. «Кешей» его звали только друзья, и это прозвище он терпеть не мог, считая его обидным и пустым, как у попугая из мультфильма.
— Очень приятно, — важно сказал он, пожимая Нине руку. — Иннокентий.
Нина, оказалось, была особой разговорчивой, весёлой и непосредственной. И что самое главное — Иннокентий ей с первого взгляда и с первых фраз понравился. Возможно, его сдержанность, некоторая важность манер показались ей интересным контрастом с её собственной живостью. Они моментально нашли общий язык. Заговорили о музыке, о новых фильмах, о смешных случаях из жизни. Диалог пошёл живой, лёгкий, они словно соревновались в остроумии, перебрасывались шутками, и смех Нины — громкий, заразительный — то и дело раздавался за столом.
Теперь уже сложились две пары: Лариса и Анатолий, погружённые в свой тихий, взаимно заинтересованный диалог, и Нина с Иннокентием, ведущие оживлённый, весёлый разговор на весь зал. А Владимир… Владимир сидел в одиночестве. Он был третьим лишним в полном, беспросветном смысле этого слова. Его попытки вставить слово в беседу Иннокентия и Нины натыкались на их увлечённость друг другом — они просто не слышали его. А к диалогу Анатолия и Ларисы он уже и не пытался присоединиться.
Чувство было не просто обидным. Оно было унизительным. Он сидел среди своих же друзей, людей, с которыми прошёл огонь, воду и, как ему казалось, медные трубы, а они смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. Увидели женщин — и всё, здравствуй, одиночество. Старая дружба, общие воспоминания, взаимовыручка — всё это испарилось, как пар от чашки в холодном воздухе.
Стало невыносимо. Он снова поднялся и, не говоря ни слова, пошёл к выходу. На этот раз за ним никто не пошёл. Ни Анатолий, увлечённый Ларисой, ни Иннокентий, покорённый вниманием Нины, даже не заметили его ухода.
Владимир стоял в тамбуре один, курил одну сигарету за другой и смотрел в чёрное окно, где отражалось жёлтое пятно лампы. Мысли крутились мрачные, колючие. «Друзья… Конечно, друзья. Только вот пока женщины не появились. Все про меня забыли. Как последнего лузера. Сижу тут, как привязанный, смотрю, как они ублажают этих… этих незнакомок. А я будто и не нужен. Совсем».
Обида копилась, превращаясь в холодный, тяжёлый ком в груди. В конце концов, он даже не вернулся в зал. Поднялся по скрипучей лестнице в номер, плюхнулся на свою кровать лицом в подушку, пахнущую пылью. Внизу ещё долго доносился смех, звон посуды, обрывки разговоров. Никто не пришёл его искать. Никто не заметил его отсутствия.
Анатолий и Иннокентий поднялись в номер под утро, когда заиндевевшее окно начало слабо синеть, предвещая рассвет. Они были усталые, но странно оживлённые, в глазах — смутный отблеск прошедшего вечера. Перешёптывались, усмехались. Владимир притворился спящим. Они, не раздеваясь, повалились на свои кровати и почти мгновенно заснули, один — с лёгкой улыбкой, другой — что-то бормоча во сне.
Владимир же не сомкнул глаз. Он лежал и слушал, как за стеной воет ветер, и думал о том, как легко рушатся казавшиеся нерушимыми вещи.
Утром, когда его «друзья» ещё храпели, он спустился вниз. За ночь буря немного утихла, но снега намело по самые подоконники. В кафе было почти пусто. Яков, красноглазый от недосыпа, сообщил хорошую новость: — Дорогу, говорят, почти пробили. Ночью целая колонна техники работала — грейдеры, самосвалы. Оказывается, губернатор по этой трассе должен был проехать с инспекцией, вот и бросили все силы.
Владимир кивнул, не испытывая радости. Он заказал яичницу — почему-то захотелось именно её — и одиноко ел, тыкаясь в телефон в тщетных поисках устойчивого сигнала. Он чувствовал себя не просто одиноким, а каким-то выброшенным, ненужным. Эта ночь разделила его жизнь на «до» и «после». После — было пусто.
Когда Анатолий и Иннокентий спустились, хмурые, невыспавшиеся, дорогу уже окончательно расчистили и открыли для проезда. Владимир, не глядя на них, бросил коротко: — Всё, можно двигаться. — И пошёл к машине, не предлагая помощи и не интересуясь их самочувствием.
В салоне царило гробовое молчание. Тяжёлое, давящее. Сначала никто не решался его нарушить. Машина медленно пробиралась по прочищенному, но ещё скользкому коридору между сугробами. Белое безмолвие за окнами соответствовало настроению внутри.
Наконец, Владимир не выдержал. Он не кричал, говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в глубокий колодец тишины.
— Понравилось вчера? — начал он, глядя прямо на дорогу. — Увидели женщин — и забыли, кто рядом сидел. Забыли про того, с кем в одной палатке спали, кому жизнь спасали и кто вам жизнь спасал. Сидел с вами, как последний дурак. Наблюдал за этим… цирком. Друзьями называетесь. Никогда этого не забуду. Никогда.
Глубокое молчание в ответ было хуже любой брани. Анатолий смотрел в своё окно, щёки его покраснели. Иннокентий теребил замок на куртке.
Уже когда показались первые дома пригорода, и напряжение в салоне достигло предела, заговорил Иннокентий. Он сказал это тихо, почти с сожалением, но в его словах была жёсткая правда ситуации:
— Вов, ну что ты… Просто не повезло тебе. Не повезло, что третья подруга не приехала. Лариса — Нина… а для тебя пары не нашлось. Тогда бы и тебе хорошо было. И ты бы сидел не дуясь, а улыбался.
Анатолий, обернувшись, добавил, и в его голосе тоже не было злобы, лишь усталая констатация факта: — И не прикидывайся святым. Ты бы на нашем месте точно так же поступил. Будь на твоём месте я, а на моём — ты, всё было бы точно так же. Разве не так?
Эти слова, такие простые и такие безжалостные, повисли в воздухе. Владимир хотел возразить, хотел крикнуть, что нет, никогда, он бы не забыл друзей ради первой встречной… Но внутри что-то дрогнуло. Вспомнились мимолётные увлечения прошлого, когда и он мог на время забыть обо всём на свете. Вспомнилась та самая, первая и самая сильная влюблённость в институте, когда мир сузился до одного человека. Правда ли он тогда помнил о ком-то ещё?
Мужская дружба — это отлично. Сильно, надёжно, проверено годами. Но до первой женщины. До той самой, чья улыбка в метельную ночь может перевернуть всё с ног на голову.
Он не ответил. Молчал до самого въезда в город, до своего дома. Машина остановилась у подъезда. Владимир выключил зажигание. Тишина стала абсолютной.
Он вздохнул, смотря на припорошенный снегом двор. Гнев и обида ещё клокотали внутри, но уже не так яростно. Сквозь них начинал пробиваться холодный, горький, но трезвый смысл.
— Ладно, — хрипло сказал он, первым нарушая тишину. — Может, вы и правы. Может, и я бы так же. Не знаю. Но знаю другое — сидеть и смотреть на это со стороны… Это пытка.
Анатолий потёр переносицу. — Понимаем, Вов. Честно, понимаем. Мы сами… мы не думали, что так получится. Просто закрутилось.
Иннокентий кивнул. — Да. Получилось как-то само. Не со зла.
Эти простые слова не снимали боли, но в них не было лжи. Они признавали свою вину, пусть и не прямо. Владимир открыл дверь, чувствуя ледяной воздух с улицы.
— Ладно, — повторил он уже спокойнее. — Разъезжаемся. Дела у всех.
Он вышел, не прощаясь. Но, сделав несколько шагов, обернулся. Анатолий и Иннокентий тоже вылезали из машины, собирая свои вещи. Они выглядели не как победители, а как люди, слегка растерянные от того, что натворили.
— Слушайте, — неожиданно для себя сказал Владимир. — А ведь эту яичницу… которую Лариса хвалила… Я сегодня утром съел. И знаете что? Действительно, ничего так. Хандра и правда отступает.
Он не улыбался, но в его голосе появилась какая-то первая, робкая жилка обычного, не натянутого тона.
Анатолий остановился, смотря на него. Потом медленно, растягивая губы в неловкую, виноватую ухмылку, ответил: — А молоко с хлебом… Я, кстати, терпеть не могу парное молоко. С детства. Просто… ну, понравилась девушка, вот и соврал.
Это прозвучало так нелепо и так по-человечески, что Владимир фыркнул. Не смех, но именно фырканье — снятие первого слоя напряжения. Иннокентий тоже хмыкнул.
— Ну, вы даёте, — покачал головой Владимир. И после паузы добавил: — Ладно. Проехали. Позвоните, как отдохнёте.
Он повернулся и пошёл к подъезду. Спина у него была прямая. Обида ещё не ушла, рана заживёт не скоро. Но что-то важное за эту ночь он понял. Не только о друзьях, но и о себе. О той хрупкой грани, где заканчивается братство и начинается простая человеческая слабость. И, может быть, это понимание — и есть начало новой, уже более взрослой и трезвой дружбы. Дружбы, которая знает свои пределы и потому, возможно, будет крепче. А пока — впереди был тёплый дом, возможность выспаться и то самое совещание в десять, на которое он ещё вполне мог успеть. Жизнь, со всеми её метелями и неожиданными остановками, продолжалась.