— В этом доме диван будет стоять там, где его поставил твой покойный дед, и точка! Вы что, совсем ошалели — двигать «Гданьск»? Это же гарнитур, это ансамбль! А вы своей «Икеей» хотите мне всю ауру испортить?
Элеонора Витальевна стояла в дверном проеме, раскинув руки, словно защищала Брестскую крепость от фашистских захватчиков. Её халат с крупными пионами колыхался от негодования, а тапочки с помпонами угрожающе шаркали по паркету. За её спиной, в полумраке комнаты, виднелся предмет спора — монструозный советский диван-книжка, обитый тканью цвета несвежей горчицы.
— Мам, ну какая аура? — Виктор устало потер переносицу. Ему было тридцать два, у него начиналась лысина и дергался глаз, но перед матерью он мгновенно скукоживался до размеров провинившегося школьника. — Соня третью ночь не спит. Там пружина торчит, прям посередине. Как кол в ребро.
— Подстелите одеяло! — отрезала мать, поправляя прическу. — Мы с отцом двадцать лет на нем спали, и ничего, тебя вон родили. Нежные какие стали. Пружина им мешает. Совести у вас нет, вот что вам мешает.
Соня молчала. Она сидела на краешке стула в коридоре, стараясь держать спину прямо, потому что любое движение отдавалось тупой болью в пояснице. Она знала: спорить бесполезно. В квартире Элеоноры Витальевны вещи имели больше прав, чем люди. Полированный сервант требовал ежедневного протирания специальной тряпочкой, ковер на стене нельзя было пылесосить слишком мощным режимом, чтобы «не высосать ворс», а диван… Диван был священной коровой.
— Ладно, мам, мы поняли, — тихо сказал Виктор, беря жену за руку. — Пошли, Сонь.
— Куда пошли? Чай стынет! Я ватрушки испекла, творог деревенский, между прочим, денег стоит! — крикнула им в спину Элеонора Витальевна, но молодые уже скрылись за дверью своей комнаты.
В их «пенале» (бывшая детская, которую мать великодушно выделила молодой семье, запретив, правда, менять обои и вешать полки) пахло пылью и старым лаком. Виктор посмотрел на жену. Соня с трудом стягивала джинсы, морщась от боли.
— Вить, я так больше не могу, — прошептала она, не поворачивая головы. — У меня спина не просто болит. Она горит. Я сегодня на работе два раза вставала, просто чтобы постоять у стены.
— Я знаю, родная, знаю. Потерпи чуть-чуть.
— Сколько? Год? Два? Пока твоя мама не решит, что диван достаточно «отдохнул»?
Виктор решительно выдохнул. В нем вдруг проснулась какая-то злая, отчаянная решимость. Он полез в карман за телефоном, открыл приложение банка, посмотрел на остаток средств — копили на отпуск, хотели в Турцию, по-человечески, «все включено». Потом перевел взгляд на скрюченную спину жены.
— К черту Турцию, — буркнул он.
— Что? — не поняла Соня.
— Выбирай кровать. Прямо сейчас. Ортопедическую. С матрасом, который, знаешь, такой… с памятью формы. Самую лучшую.
— Витя, она нас убьет. Она скажет, что мы нарушаем геометрию пространства.
— Плевать на геометрию. Это моя комната… ну, то есть, мы тут живем. Я сын, в конце концов. Привезут, поставят, и никуда она не денется. Поорет и успокоится.
Они выбирали до трех ночи, хихикая под одеялом, как заговорщики. Выбрали шикарную двуспальную кровать с мягким изголовьем и матрас, на котором, судя по описанию, можно было спать даже на гвоздях и чувствовать себя как на облаке. Оформили доставку на ближайший четверг.
Четверг начался с того, что Элеонора Витальевна встала не с той ноги. Давление скакало, в поликлинике нахамили, а любимый фикус сбросил лист. Она ходила по квартире, выискивая пыль, и ворчала, что в этом доме никто ничего не ценит.
Виктор и Соня были на работе. Виктор специально взял отгул на вторую половину дня, чтобы встретить доставку, но курьеры, как это часто бывает, решили поменять планы вселенной.
Звонок в дверь раздался в час дня.
Элеонора Витальевна открыла, готовая отчитать почтальона или соседку, но увидела двух дюжих молодцев в синих комбинезонах. За их спинами, на лестничной клетке, громоздились огромные картонные коробки.
— Доставка мебели. Кровать двуспальная. Принимайте, хозяйка!
Элеонора Витальевна побледнела, потом покраснела. Её глаза сузились.
— Какая кровать? Кто заказывал?
— Виктор Андреевич. Квартира 45? Всё верно. Заносить будем?
В голове у Элеоноры Витальевны пронеслось цунами. Они посмели. За её спиной. Без совета. В её квартиру — это чудовище? Она представила, как грузчики своими сапогами топчут её паркет, как выносят священный диван, царапая косяки, как эта новая, бездушная мебель занимает половину комнаты, перекрывая доступ к книжному шкафу с собранием сочинений Диккенса…
Нет. Не бывать этому.
— Стойте! — властно подняла руку она. — Произошла ошибка.
— Какая ошибка, мать? Адрес верный, телефон…
— Адрес перепутали! — вдохновенно соврала она. Мысль работала четко и быстро. — Сын напутал. Он же у меня рассеянный, весь в отца. Эта кровать не сюда. Она на дачу!
Грузчики переглянулись.
— На какую дачу? У нас в путевом листе…
— Я вам доплачу! — Элеонора Витальевна метнулась к секретеру, где в фарфоровой супнице хранилась «заначка». Она выгребла всё, что было — деньги, отложенные на новые зубы. — Вот! Пять тысяч сверху. Это же недалеко, поселок «Заря», тут тридцать километров. Везите туда.
— Ну… если доплатите… — старший грузчик почесал затылок. — А разгружать кто будет?
— Я поеду с вами! Я покажу! И старый диван туда не надо, там места полно. Везите это… ложе туда. В летний домик.
Она чувствовала себя полководцем, выигравшим битву при Ватерлоо. Она не просто предотвратила вторжение — она обратила ситуацию в свою пользу. На даче кровать пригодится, а здесь… здесь порядок останется незыблемым. «Потом спасибо скажут, — думала она, накидывая плащ. — Захламили бы квартиру, дышать нечем было бы. А так — и дача обустроена, и дома чисто».
Виктору она звонить не стала. Зачем беспокоить мальчика на работе?
Вечером Виктор летел домой как на крыльях. Он представлял, как они с Соней лягут на новый матрас, как вытянутся их усталые позвоночники.
Войдя в квартиру, он замер. Тишина. В прихожей не было коробок. «Уже собрали? Сервис!» — обрадовался он.
Он распахнул дверь в комнату.
Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенные обои.
Посреди комнаты, на том же самом месте, стоял горчичный диван-книжка. На нем, победоносно закинув ногу на ногу, сидела Элеонора Витальевна и смотрела сериал.
— Мам… — голос Виктора дрогнул. — А где… где кровать? Доставка звонила, сказали, привезли в час…
Элеонора Витальевна медленно повернула голову. Взгляд её был полон снисходительной жалости.
— А, ты про это недоразумение? Витенька, ну ты же умный мальчик. Куда ты хотел впихнуть эту бандуру? Я как увидела габариты — мне дурно стало. Она бы перекрыла весь кислород!
— Где кровать, мама?! — Виктор впервые в жизни повысил голос.
— Не кричи на мать! — Элеонора Витальевна театрально схватилась за сердце. — Я спасла ваши деньги и наш уют. Я перенаправила её на дачу. Там ей самое место. В летнем домике, на веранде. Будете приезжать на шашлыки — будете там валяться. А здесь — дом для жизни, а не спальный вагон!
В коридоре хлопнула дверь. Пришла Соня. Она вошла в комнату, увидела старый диван, увидела лицо мужа и всё поняла без слов.
Этой ночью они не спали. Виктор лежал на краю, чувствуя, как пружина впивается ему в бедро. Он смотрел в потолок, где в свете уличного фонаря плясали тени от ветки тополя, и понимал: это конец. Не кровати конец, а их жизни здесь.
Утром он сказался больным на работе. Соня ушла в офис, еле передвигая ногами. Как только дверь за ней захлопнулась, Виктор сел за компьютер. Денег почти не было — все ушло на кровать и матрас, которые теперь украшали дачу матери.
Он открыл сайт объявлений. Варианты пугали. Комната с алкоголиком-соседом. Квартира после пожара.
Наконец, наткнулся. «Сдам однушку, состояние бабушкино, окраина, промзона. Дешево, потому что срочно уезжаю. Оплата помесячно».
Он позвонил. Голос на том конце был прокуренный и грубый:
— Смотреть щас будешь? Приезжай. Через час уеду.
Виктор поехал. Район был мрачный: трубы ТЭЦ, гаражи, стаи бродячих собак. Дом — старая панельная пятиэтажка с облупившейся краской. Квартира на первом этаже пахла сыростью, старым супом и кошачьей мочой. Обои висели лохмотьями, на кухне кран был перевязан синей изолентой, а вместо люстры болталась одинокая лампочка Ильича.
Но там была тишина. И там была пустая комната. Никаких сервантов. Никаких диванов-книжек. Пустота.
— Десять тыщ плюс счетчики, — буркнул хозяин, мужик в майке-алкоголичке. — Ключи отдам сразу, деньги давай.
Виктор перевел последние деньги с кредитки.
— Беру.
Вернувшись домой, он застал Элеонору Витальевну в приподнятом настроении. Она собирала сумку.
— Витюша, я решила сегодня на дачу съездить, с ночевкой. Надо же проверить, как там кровать встала, может, перестелить, пыль протереть. Автобус через час. Ты не дуйся на мать, я же как лучше хотела. Вот увидишь, летом спасибо скажешь.
Она чмокнула его в небритую щеку и упорхнула.
Как только за ней закрылась дверь, Виктор набрал номер жены.
— Сонь, отпрашивайся. Бери такси. Мы переезжаем.
— Куда? — голос Сони был слабым.
— Неважно. Просто приезжай. И купи мешки для мусора. Самые большие.
Следующие три часа напоминали ограбление. Они не складывали вещи аккуратно. Они сгребали их. Одежда летела в черные мешки вперемешку с книгами и зарядками. Виктор выдергивал шнуры из розеток, не заботясь о том, чтобы смотать их красиво.
— Посуду брать? — спросила Соня, держа в руках свадебный сервиз.
— Нет. Только то, из чего можно есть прямо сейчас. Две кружки, две тарелки, вилки. Остальное — пусть стоит в её серванте. Она же любит экспонаты.
Они работали молча, в бешеном темпе. Пот тек градом. Квартира словно сопротивлялась: дверцы шкафов скрипели, антресоли не открывались, словно Элеонора Витальевна оставила тут свой дух-хранитель.
Когда грузовое такси подъехало к подъезду, комната была девственно пуста. Остался только тот самый диван. Он стоял посреди комнаты, уродливый и одинокий, как памятник тоталитаризму.
— Всё? — спросил Виктор, оглядываясь.
Соня стояла в дверях. В её руках был маркер и листок бумаги, вырванный из блокнота.
— Почти.
Она подошла к дивану и положила листок на потертую обивку. Сверху придавила ключами от квартиры.
— Поехали, Вить. Мне тут дышать трудно.
Элеонора Витальевна вернулась на следующий день к обеду. Она была уставшая, но довольная. Кровать на даче встала идеально, правда, заняла почти всю веранду, но зато как богато смотрится! Она везла с собой банку соленых огурцов — подарок сыну в знак примирения.
Она открыла дверь своим ключом.
— Витя, Соня! Я приехала! Смотрите, какие огурчики, хрустящие!
Тишина. Странная, звенящая тишина. Даже холодильник не гудел.
Она прошла в коридор. Пусто. Вешалка пустая — нет ни курток, ни обуви. Сердце предательски екнуло.
— Ребята? Вы где? В магазине?
Она толкнула дверь в их комнату.
Пустота ударила в глаза. Ни одежды, ни ноутбука, ни даже штор, которые покупала Соня.
Посреди комнаты стоял её любимый диван «Гданьск».
Элеонора Витальевна медленно подошла к нему. Ноги стали ватными. Она поставила банку с огурцами на пол. На сиденье белел листок бумаги.
Она взяла его дрожащими пальцами. Почерк был Сонин — ровный, округлый, но нажим был такой сильный, что бумага местами порвалась.
«Элеонора Витальевна,
Спасибо за урок. Вы научили нас главному: нельзя построить свой дом внутри чужого музея. Вы так боялись, что новая кровать испортит ваш интерьер, что теперь он безупречен. В нем нет ничего лишнего. Даже нас.
Диван ваш. История ваша. Пружины ваши. Наслаждайтесь гармонией. А мы будем спать на полу, зато в своей жизни. Ключи на подушке. Больше не звоните, нам нужно выспаться».
Элеонора Витальевна перечитала записку дважды. Смысл слов доходил до нее медленно, как через толщу воды.
Они ушли. Из-за какой-то мебели? Из-за каприза? Бросили мать, бросили устроенный быт, квартиру в центре?
— Глупые… — прошептала она вслух. Голос прозвучал жалко и скрипуче. — Какие же вы глупые. Пропадете ведь без меня.
Она села на диван. Знакомая пружина привычно впилась в бедро. Раньше это раздражало, но было частью жизни, чем-то неизменным. Теперь эта боль казалась единственным, что было настоящим в пустой комнате.
Она огляделась. Идеальный порядок. Ни пылинки. Ни разбросанных носков, ни чужих чашек, ни раздражающего запаха духов невестки. Всё, как она хотела. Абсолютная власть над пространством.
Она потянулась к телефону, чтобы позвонить, устроить скандал, потребовать вернуться немедленно… но рука замерла в воздухе. Она вспомнила взгляд сына вчера вечером. Пустой, холодный взгляд.
Элеонора Витальевна опустила руку. В квартире было тихо. Так тихо, что она слышала, как тикают часы в соседней комнате. Тик-так. Тик-так. Время шло, и оно теперь принадлежало только ей. Всё целиком.
— Ничего, — сказала она пустоте. — Побегают и вернутся. Куда они денутся? Деньги закончатся, и приползут.
Но в глубине души, там, где под слоем эгоизма и страха еще жила маленькая одинокая девочка, она знала: не вернутся. Она выиграла войну за диван, но проиграла всё остальное.
В это время на другом конце города, в квартире с ободранными стенами, Виктор и Соня сидели на полу. Они ели торт прямо из коробки, запивая теплым чаем из пластиковых стаканчиков. Из окна дуло, пахло гарью с завода, а в углу кто-то шуршал — то ли мышь, то ли таракан.
Виктор расстелил на полу купленный по дороге дешевый надувной матрас. Он был синим, резиновым и скрипел при каждом движении.
— Ну что, — сказал он, поднимая стаканчик. — С новосельем?
Соня посмотрела на него. У неё были красные глаза, растрепанные волосы и грязное пятно на щеке. Но она улыбалась.
— С новосельем, — ответила она.
Они легли на матрас. Он был неудобным, холодным и пах химией. Но когда Виктор обнял жену, она мгновенно уснула. И он тоже провалился в сон — глубокий, без сновидений, без ожидания стука в дверь.
Это был лучший сон в их жизни. Потому что никто не стоял над душой. Потому что это было их собственное, выстраданное, неудобное, но личное право на этот сон.