— Да сжечь его проще, Ленка! Кому нужен этот гроб с музыкой? Ты на фундамент посмотри, он же поехал, как у соседки крыша! — Катя пнула носком дорогого кожаного кроссовка трухлявую ступеньку крыльца. Дерево предательски хрустнуло, и доска провалилась, подняв облачко серой, едкой пыли.
Лена вздрогнула, будто ударили не доску, а её саму. Прямо под дых. Она стояла, прижимая к груди старую бабушкину шаль, которую схватила с вешалки сразу, как вошли. Пахло в доме нежилым. Тяжёлый, густой дух застоявшегося времени, мышиной возни и сухих трав, что пучками висели под потолком ещё с прошлой Троицы. Сорок дней прошло. Всего сорок дней, а дом уже умирал. Сдавался без боя.
— Кать, ну зачем ты так... — голос у Лены дрожал, срывался. Она пыталась говорить твёрдо, по-старшинству, но перед напором младшей сестры вечно пасовала. — Это же бабушкин. Тут мы с тобой... ну, помнишь? Как в прятки играли за печкой? Как на чердаке сундук открывали?
— Помню, Лен. Всё помню. И как воду с колодца таскали в горку, пока спина колом не вставала, тоже помню. И как удобства эти во дворе в минус тридцать, — Катя брезгливо огляделась. Повела плечом, поправляя лямку сумки. — Только воспоминания на хлеб не намажешь. И ипотеку ими не закроешь. Ты вообще видела цены на стройматериалы? Тут вложений миллиона на полтора, чтобы просто не рухнуло. А продадим сейчас — хоть какие-то копейки. Мне, между прочим, за машину кредит платить нечем второй месяц.
Катька всегда была хваткая. Шустрая. В город уехала первой, пробилась, менеджером стала, двое детей, муж, всё как у людей.
— За сколько? — тихо спросила Лена.
— Риелтор сказал, если повезёт — тысяч триста за землю. Дом под снос пойдёт, никто с этим гнильём возиться не станет. Поделим пополам. Сто пятьдесят мне, сто пятьдесят тебе.
— Триста тысяч... — Лена провела рукой по клеёнке на столе. Липкая. Надо бы помыть. — Это цена нашей памяти? По сто пятьдесят?
— Ой, только давай без этого театра! — Катя закатила глаза, доставая смартфон. Связи не было. Она раздраженно выдохнула. — «Память», «корни»... Это балласт, Лен. Недвижимость должна работать или приносить удовольствие. А это — пылесос для денег и времени. У тебя есть лишние деньги? Нет. У меня сейчас каждая тысяча на счету. Артёму в школу собираться, Даньке брекеты нужны. Всё, поехали. Душно тут, дышать нечем. Я риелтору завтра наберу.
Всю обратную дорогу молчали. Катя гнала машину, нервно обгоняя фуры, а Лена смотрела в окно на пролетающие поля, на покосившиеся заборы чужих деревень и чувствовала, как внутри разрастается паника. Продадут. Снесут. И ничего не останется. Будто и не было бабушки, не было их детства, не было этого запаха антоновки в сенях. Но денег на выкуп доли у неё не было.
Вечером Лена сидела на кухне своей «однушки», пила остывший чай и смотрела на фотографию в рамке. Они с Катькой, маленькие, чумазые, сидят на том самом крыльце. У Кати коленка зелёнкой намазана, у Лены бант съехал. Счастливые.
«Не отдам, — подумала она вдруг зло, решительно. — Не позволю».
Неделю Лена не звонила сестре. Считала, прикидывала, чертила что-то в блокноте. Потом собралась, надела лучшее платье — для уверенности, наверное, — и поехала к Кате. Та открыла дверь, держа у уха телефон, кому-то выговаривала про поставки. Махнула рукой — проходи, мол, на кухню.
На кухне у Кати было стерильно. Ни пылинки, всё блестит, хром, стекло. И кофемашина гудит, как космический корабль.
— Ну, что надумала? — Катя закончила разговор, плюхнула телефон на стол. Выглядела она уставшей. Под глазами тени, морщинка между бровей залегла глубокая. — Документы я почти собрала. Осталось только в МФЦ сходить.
— Не надо в МФЦ, — Лена села на краешек стула, спину выпрямила, как на экзамене. — Кать, послушай. Я понимаю, тебе деньги нужны. Но за такие копейки... это же грабёж. Земля там хорошая, места красивые.
— И что ты предлагаешь? Ждать, пока цены вырастут? Лет десять? — Катя усмехнулась, наливая себе воды.
— Год. Давай не продавать ровно год.
— Лена, ну какой год...
— Подожди, не перебивай. Ты же сама говорила: лето на носу, детей девать некуда. Лагеря нынче дорогие, путёвки на море — вообще космос. А они у тебя в городе за компьютерами прокиснут.
Лена набрала воздуха в грудь, выкладывая главный козырь:
— Давай так. Я беру дом на себя. Полностью. Коммуналка, налог, порядок — всё я. Приведу его в чувство к маю. А ты привозишь мальчишек на всё лето. Бесплатно. Как на дачу. Свежий воздух, речка, ягоды. Ты же знаешь, Даньке полезно, у него аллергия вечно весной. А я за ними присмотрю, если тебе работать надо. А через год, если всё так же захочешь продать... ну, значит, продадим. Я мешать не стану. Слово даю.
Катя замерла со стаканом в руке. Начала было возражать, но осеклась. В голове её щёлкал калькулятор. Сплавить детей, работать спокойно, ипотеку гасить...
— А ремонт? Там же жить нельзя, Лен. Там разруха.
— Я всё сделаю, — быстро сказала Лена, боясь, что сестра передумает. — У меня отпуск большой, накопились отгулы. Я справлюсь. С тебя ни копейки не попрошу.
— Ну... — Катя задумчиво постучала пальцами по столу. — Год, говоришь? И коммуналку ты платишь?
— Я.
— Ладно. Чёрт с тобой. Год. Но если осенью я скажу «продаём» — без истерик. Договорились?
— Договорились.
Начался марафон. Каждые выходные, в любую погоду, Лена садилась на первую электричку и ехала в деревню. От станции три километра пешком, с рюкзаком, набитым моющими средствами, тряпками, банками с краской.
Дом сопротивлялся. Он скрипел, сыпал штукатуркой за шиворот, пугал сквозняками. Но Лена с ним разговаривала.
— Ну потерпи, миленький, сейчас мы тебя умоем, — шептала она, оттирая вековую копоть с оконных рам. — Сейчас глазки протрём, и солнышко увидишь.
Она выгребла горы мусора. Старые газеты, тряпье, битую посуду — всё на свалку. Но каждую вещь перебирала. Бабушкин гребень — в шкатулку. Вышитые наволочки — в стирку, отбеливать. Тяжеленный чугунный утюг — на полку, как украшение.
Руки огрубели, маникюр пришлось забыть, спина ныла так, что по утрам Лена сползала с кровати по пять минут. Но с каждым приездом дом светлел. Когда она покрасила рамы в белый цвет и повесила лёгкие ситцевые занавески в мелкий цветочек, комната вдруг вздохнула. Стало просторно. Солнечные зайчики, которых раньше не пускала грязь на стеклах, теперь плясали на свежевыкрашенном охрой полу.
Май выдался тёплым. Лена вскопала две грядки под зелень и огурцы. Больше не осилила, да и зачем? Главное — цветы. Бархатцы, флоксы, мальвы — всё, что любила бабушка. Она подстригла одичавшие кусты сирени, которые закрывали окна, и дом словно открыл глаза.
В начале июня приехала Катя с сыновьями.
Машина остановилась у ворот. Мальчишки, десяти и двенадцати лет, вывалились из салона, уткнувшись в телефоны.
— Фу, ну и глушь, интернет «Е» показывает, — протянул старший, Артём. — Мам, мы тут умрём со скуки.
Катя вышла из машины, огляделась. Она готовилась увидеть тот же серый сарай, что и весной, только чуть подметённый. Но увидела другое.
Дом стоял опрятный, умытый. Крыльцо (Лена наняла соседа дядю Мишу за две бутылки и тысячу рублей) было починено, ступени не скрипели. На перилах сохли пёстрые половики — те самые, домотканые, которые Катя хотела выбросить. Они оказались яркими и весёлыми.
Пахло не пылью, а нагретым деревом и пирогами. Лена пекла ватрушки.
— Ну, проходите, гости дорогие, — Лена вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Она похудела, загорела, в волосах появилась седина, которую она не закрашивала, но глаза сияли.
— Ничего себе... — Катя провела рукой по свежевыкрашенному косяку. — Ты когда успела-то?
— Было бы желание, — улыбнулась Лена.
Первые три дня были адом. Дети ныли без интернета, Катя дергалась, ища пятый угол, не зная, куда себя деть в этой тишине. А потом случилось чудо. Или не чудо, а просто жизнь.
Артём нашёл на чердаке старые удочки деда. Лена показала, как копать червей за сараем. Вечером он принёс трёх карасей — гордый, грязный по уши, с горящими глазами.
— Мам, смотри! Я сам!
Данька обнаружил в сарае велосипед «Кама». Ржавый, без шин. Дядя Миша помог починить, и теперь младший нарезал круги по деревне с местными пацанами, возвращаясь домой только поесть и упасть спать.
Катя вдруг поняла, что она... спит. Спит по десять часов, без снотворного, под стрёкот кузнечиков. Что еда здесь — простая, картошка с укропом, салат с грядки, те самые ватрушки — вкуснее любого ресторанного бизнес-ланча.
Июль пролетел как один жаркий, тягучий день.
Катя приезжала в пятницу вечером и уезжала в понедельник утром. Она видела, как меняются дети. Они загорели до черноты, коленки вечно в ссадинах, но исчезла эта городская бледность и нервозность. Они перестали ссориться из-за планшета. Они строили шалаш на старой яблоне.
Однажды вечером, когда жара спала, сёстры сидели на веранде. Самовар — настоящий, угольный, который Лена тоже реанимировала — тихо шумел. В чашках плавали листья смородины и мяты.
— Знаешь, — вдруг сказала Катя, глядя, как солнце садится за лес, окрашивая небо в малиновый. — Я сегодня посчитала.
Лена напряглась. Сердце ёкнуло. Неужели опять про продажу? Про деньги?
— Что посчитала? — осторожно спросила она.
— Сколько мы сэкономили. Питание — копейки, всё своё или у соседей молоко-яйца берём. Развлечения — бесплатно. Бензин только. А главное... — Катя помолчала, крутя в руках чашку. — Я Даньку таким спокойным года три не видела. Он же у меня дёрганый был, невролог таблетки прописывал. А тут... ты видела, как он вчера щенка соседского кормил?
Лена выдохнула, но расслабляться было рано.
— Хорошо им тут, — просто сказала она. — Как нам когда-то.
Август принёс прохладные ночи и яблоки. Сад ломился от урожая. Яблоки падали в траву с глухим стуком — тук... тук... Этот звук отсчитывал время. Скоро осень. Скоро срок договора.
В последние выходные лета Катя ходила по участку задумчивая. Она что-то осматривала, трогала забор, подолгу стояла у покосившейся бани. Лена старалась не лезть, не спрашивать. Боялась услышать приговор. «Ну вот, поиграли и хватит. Продаём».
Вечером, когда детей уложили (они спали без задних ног, набегавшись на речке), Лена всё же решилась.
— Кать... Осень скоро. Мне риелтору звонить? Ты вроде хотела в сентябре выставлять.
Она старалась, чтобы голос звучал ровно, по-деловому. Но предательский комок в горле мешал.
Катя сидела на ступеньках крыльца, кутаясь в плед.
— Риелтору? — переспросила она, будто не понимая. — А, этому... Слышь, Лен. Я тут посмотрела крышу на бане. Там шифер совсем плохой. Течёт.
Лена замерла.
— Ну течёт. Старый же.
— И забор со стороны дороги заваливается. Столбы сгнили.
— Ну так... на продажу же не влияет особо, — тихо сказала Лена.
Катя резко повернулась к сестре. В полумраке её глаза блестели.
— Ты дура, Ленка? Какая продажа? — она фыркнула, своим привычным, резким тоном, но в нём не было злости. — Я премию квартальную получила. Думала, шубу куплю или телефон новый. А сейчас смотрю... Нафига мне шуба, если баня течёт?
Она полезла в карман спортивных штанов, достала сложенный листок бумаги.
— На вот, посмотри. Я тут прикинула смету. Если нанять бригаду местных, не городских, а вот из соседнего села мужиков, то крышу перекроем за неделю. И забор поправим. А скважину весной пробурим, надоело с ведрами бегать.
Лена взяла листок. Цифры, цифры, столбики расчётов. Почерк у Кати был стремительный, острый.
— Кать... — Лена почувствовала, как щиплет в носу. — А как же деньги? Ты же говорила, пылесос...
— Ой, всё, не начинай, — отмахнулась сестра. — Я посчитала. Если продадим — деньги эти разлетятся за месяц. Кредит закрою, да. И что? Снова наберу. А это, — она широким жестом обвела темнеющий сад, дом, старую яблоню, — это купить нельзя. Понимаешь? Не продаётся такое. Я когда вижу, как Тёмка дрова рубит, а не в планшете зомби мочит... В общем, так. Доля моя остаётся при мне. Но вкладываемся теперь поровну. Нет, я больше вкладываюсь, у тебя зарплата учительская, курам на смех. С тебя — уют и пироги. С меня — стройка. Идёт?
Лена не выдержала. Шагнула к сестре, обняла неловко, уткнулась носом в плечо, пахнущее дорогим парфюмом и дымком от костра.
— Идёт, Катька. Конечно, идёт.
— Ну и отлично, — Катя шмыгнула носом, тоже, видать, расчувствовалась, но виду старалась не подавать. — А теперь тащи ещё чаю. И варенье то, из крыжовника, доставай. Отметим, что ли, «раздел имущества».
Где-то в траве затрещал кузнечик. Дом за их спинами стоял тёплый, живой, дышал нагретым за день деревом и словно улыбался всеми своими светлыми окнами. Он знал, что победил. Ещё весной знал, когда Лена вымыла первое окно. Дома — они ведь всё чувствуют.