«На кой ляд я с ней связался? Не моё это дело, а я нюни распустил, как мальчишка» – эта мысль, тупая и тяжелая, как обух, стучала в висках с самого утра. Петр стоял у печки, пытаясь её растопить, и чувствовал себя волком в капкане, который сам в западню угодил. Хоть лапу отгрызи, ничего уже не изменить.
Чужая баба в доме. Тихая, серая, испуганная. И этот ее взгляд, пустой и безвольный, будто из нее всю душу вытряхнули.
Он с силой хлопнул заслонкой, так что искры поднялись в дымоход. Не его дело было лезть. Жила бы себе Машка у родителей, нашла бы другого мужика… Хотя какого такого мужика она бы нашла, если уж от Василия натерпелась? В деревне от людей не спрятаться, все про всех знают. Кто гуляет, кто жену бьёт. Не встревают в чужую семьи, но знают. И он видел, как Мария с Василием жила, как он на бровях по вечерам приползал, как она тенью по двору ходила. Забор невысокий, соседям всё видно.
Сам-то Василий покойничек... Петр его со школы помнил. На два класса старше, шумный, веселый парень в школе был. Не дурак, руки золотые — к любой технике подход находил. Из него бы мастер на все руки вышел, инженером мог стать, да где там, в деревне? Так и мариновался в колхозной рембазе, утоляя тоску водкой да байками в курилке.
Петр всегда думал, что в Василие два человека жило. Один — на людях: рубаха-парень, балагур, душа компании. Гармошку на ремки рвал, Высоцкого орал так, что по всей улице слышно было. Мужики его уважали — без Васиных рук мастеровых полсела без тракторов бы сидело. Деньги у него водились, и он их с шиком, с размахом спускал — на выпивку, на гостинцы для приятелей. Да и хозяйство держал: дом крепкий, корова, свиньи. Не лодырь.
А другой человек в нём просыпался дома. Тот, что зверел от тишины и от ненужной на людях нежности. Петр видел, как Василий, вернувшись с гулянки, мог ласково трепать за ухом свою лайку, а через минуту — орать на Марию, чтобы жрать ставила быстрее. Он к жене относился, как к рабочей скотине: должна пахать, молчать и приносить пользу. А её тихое рукоделье (знал Петр, что Мария любила это дело), эти пяльцы да нитки, бесили его пуще всего, как красная тряпка быка. То ли от глупости, то ли это было ему напоминание о какой-то другой, тонкой, непонятной ему жизни, до которой он дотянуться не мог, а потому — ненавидел. Слыхал Петр, как Васька орал жене «Лучше делом займись!» И это был крик человека, который сам свой талант залил спиртом и теперь злился на любого, у кого это «дело» было не с железом и мазутом, а с душой.
И страшнее всего было то, что Василий, побив её или унизив, наутро, бывало, мог привезти из райцентра плитку шоколада «Алёнка» или банку шпрот — редкий дефицит. Не из любви, нет. Как хозяин кидает кость собаке, которую только что отлупил. Чтобы знала своё место и не забывала, кто тут кормилец.
Петр снова как наяву увидел Марию, сидящую в апрельской грязи у тяжелых ворот, с лицом, перемазанным глиной со слезами. И кошку, что жалобно терлась о ее ноги. И этот грузовик, уезжающий со двора.
Именно этот образ – беспомощности и подлого торжества – и всколыхнул в нем тогда что-то темное, яростное. Не жалость - жалости он отродясь не признавал. А скорее звериное, чувство справедливости. Так волк не позволит чужаку затоптать на своей земле даже самого хромого зайца. «Сволочь», – прошипел он тогда, и слово это вырвалось само, прежде чем он успел подумать.
А сам-то Петр хорош! Вырвалось: «У меня жить будешь». Сказал и сам ошалел. Но отступать было поздно. Слово мужика – закон. Сказал – держи.
Петр мотнул головой, отгоняя воспоминания. Дело сделано. Теперь думать надо, как жить дальше. Хозяйственные мысли накатывали сами собой, привычной, упорядоченной чередой. Наперво надо найти корма. Своей корове и теленку до выпаса хватит, а вот на ее Марту с приплодом надо выбить в колхозе. Председатель свой мужик, должен понять.
Н-да! Теперь у него баба в доме - надо показать ей, где крупы стоят, где белье чистое, где ложки-поварежки лежат, чтобы под ногами не путалась, лишний раз не спрашивала. У него с матерью свои порядки дома были, и при её жизни Петр не вникал в бабские заботы. После её смерти, конечно, быстро разобрался, голодом не сидел, грязью не оброс. Не до разносолов, но ему много и не надо было. А теперь Марие надо всё показать, чтоб хозяйничала. Знал Петр, что баба она сдельная, работа в руках спорится, и у него в доме она без дела сидеть не сможет. Всё польза…
Петр задумался и не заметил, как на кухню выглянула Мария. Она несмело вышла из своей комнаты и замерла у стола, не зная, куда приткнуться. Ее узлы с вещами со вчерашнего дня так и лежали посреди комнаты, как немой укор его опрометчивому решению.
— Иди, вещи разбери, – бросил он, не сдерживая раздражения. – А то под ногами мешать будут.
Она вздрогнула и, не поднимая глаз, потянулась к своим тряпкам. Петр смотрел на ее согнутую спину, на беспомощные движения, и злость снова подкатила к горлу. Вот точно говорят: ни силы, ни огня. Одна сплошная унылая обреченность.
И тут он вспомнил прошедшую ночь. Как Мария кралась по избе, как скрипнула половица, его вопрос спросонок: «Чего не спишь?». И ее жалкий писк: «В туалет».
В туалет?! Ночью, в холод, баба? И ведь пошла бы на улицу, рискуя простудиться, как делала, наверное, всю жизнь с тем алкашом. Петр понимал, что он злится на неё, на Ваську, который не думал о здоровье жены. И на себя злится, что сразу не подумал ей то ведро вечером дать.
Мать, царство ей небесное, никогда так не поступала. У неё в комнате всегда стояло это эмалированное ведро. А как иначе? Бабам надо. Он и не думал, что кто-то гонит ночью жену во двор в уличный туалет.
Чтобы не показать своего раздражения, Петр принялся расставлять чугунки у печи. Любил он, чтобы во всем был порядок. Вот большой чугун для скотины, вот для супа, для каши. Спиной он чувствовал, что Мария толклась у порога. Чужая жена…
Всего-то сутки прошли, а он уже чувствовал, как по дому поплыл чужой запах. Не запах даже, а просто ощущение другого присутствия. Женского. Они вчера ужинали, и она чашки по-другому поставила в буфете. Полотенчико своё маленькое повесило рядом с его дерюжным у рукомойника. Да еще и кошка сидела под лавкой, зыркая на него своими желтыми глазищами. Защитница, чтоб её…
Да, в доме появилась женщина. Почти законная жена, по всем бумагам. Но он и пальцем ее трогать не собирался. Мысль о том, чтобы прикасаться к этому запуганному существу, вызывала у него внутренний протест. Не для того он её в дом привел.
В голове само собой всплыло имя – Зинка. А началось-то с ней лет десять назад, после очередной пьянки с мужиками. Он тогда, сразу после армии, злой на весь белый свет из-за истории с невестой, перебрал. Вышел из клуба, шатаясь, а на лавочке у магазина сидела Зина, курила. «Чего, Петруха, нос повесил? – хрипло рассмеялась она. – Баба не дождалась? Так я вот она, вся в сборе». И повела на него глазами, наглыми и обещающими. Ему тогда было все равно. Лишь бы забыться. Лишь бы доказать самому себе, что он мужик, а не пустое место.
Ее дом был грязным и пропахшим перегаром, но ее тело – горячим и откровенным. Никаких тебе душевных разговоров, никаких обязательств. Просто баба, шaлaвa. Так и пошло. Время от времени, когда накатывало одиночество похлеще похмелья, он шел к ней. «Снять напряжение», как он сам для себя это называл.
Сейчас, поймав себя на мысли «а не сходить ли к Зинке?», он с отвращением скривился. Нет уж. Не до Зинки сейчас. С этой новой, тихой обузой надо разбираться.
Чтобы отогнать мрачные мысли, Петр вышел во двор. Утро было по-апрельски свежим, с неба сеялась мелкая водяная пыль. Хозяйство просыпалось: в стайке мычала его корова Ночка, подзывая теленка. Марта, корова Марии, осваивалась на новом месте. Куры, запертые на ночь в крепком сарае, уже вовсю копошились и квохтали. А в отдельном деннике конь Рыжка нетерпеливо бил копытом по твердому глинобитному полу, почуяв хозяина.
Петр налил всем по ведру воды, насыпал овса в корыто Рыжке, потрепал его по могучей шее. Конь фыркнул, выдыхая теплый пар, и принялся жадно жевать. «Вот оно, настоящее дело, – подумал Петр, глядя, как работают сильные челюсти животного. – Все просто. Покормил – он сыт. Не подвел – он тебе служит». С бабами все не так. Им чего надо – не поймешь».
Возясь со скотиной, на него внезапно накатило воспоминание – острое, как боль в старом шраме. Всего месяц назад... Комната, пропахшая лекарствами и сухими травами. Мать. Ее лицо, испещренное морщинами, на белой подушке казалось совсем маленьким, детским. Она была в сознании, но голос ее стал тихим, прозрачным, как дым.
«Петя, – позвала она, и он, большой, неуклюжий, присел на краешек кровати, взял ее легкую, как пушинка, руку. – Слушай меня... Мужиком ты стал хорошим, хозяйственным. А вот... душа у тебя пустует. Словно дерево ты, стоишь могучее, а корня нет».
Он хотел было возразить, буркнуть что-то, но она сжала его пальцы.
«Машку, соседку... ту, что с Василием жила... Видишь, как ее деверь-то притесняет? Баба она хозяйственная. Возьми ее. Не для красы, для жизни, для порядка. Не смотри, что некрасивая – с лица воду не пить. И ей поможешь, и себе. Она тебя... наполнит, силы даст. Она корень».
Он тогда отмахнулся. «Мать, не надо. Какая Машка? Сам как-нибудь. Никакую мне не надо. Тридцать лет без бабы прожил и еще проживу. От баб все беды». Но она посмотрела на него с такой мудрой, уходящей печалью, что ему стало не по себе. Она умерла через три дня. А еще через месяц он увидел Марию, сидящую у ворот в грязи. И слова матери прозвучали в ушах, как приговор. «Возьми ее. Она – корень».
Петр встряхнул головой, отгоняя наваждение. Не материны слова его заставили Марию в дом привести, сам так решил. Сам ведь?
Мысли в голове шли своим чередом, а руки делали своё дело. Убрать навоз, накидать сена скотине. Краем глаза Петр увидел, как Мария с подойником проскользнула в стайку. Молодец, хозяйственная. У него одной заботой меньше, коров самому доить не придется. Она и телят напоит, и молоко в дело пустит.
Осталось только дров на весь день принести и можно на работу собираться. Весной у лесника забот много: нужно привести в порядок противопожарный инвентарь, нарубить хвойных лап для тушения, проверить лопаты, топоры в сторожке, заполнить емкости для воды. А еще надо расчистить противопожарные рвы вокруг леса. В прошлом году председатель дал приказ трактористам, чтобы опахали все приграничные лесочки, и, действительно, весенний пал, что пускают по полям, не пошел в лес. Теперь Петр внимательно оглядывал эту опашку, чтобы её не завалило сухостоем.
Вернувшись в дом с охапкой дров, Петр сразу почувствовал перемену. Воздух пах сладким парным молоком. Мария уже успела подоить коров и теперь мыла у печи подойник. Услышав его шаги, она вздрогнула, и ведро с грохотом полетело на пол. Петр инстинктивно сделал шаг вперед и поймал его на лету.
Они замерли. Петр держал подойник, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными животного страха. Губы её дрожали. В этот момент она показалась ему серым, пугливым мышонком, готовым юркнуть в свою норку.
— Осторожно – хрипло сказал он, и тут же поймал себя на мысли, что прозвучало это грубовато, почти как окрик. Он хотел спросить нормально, но не вышло.– Не ударилась?
Она мотнула головой и снова уткнулась в свою работу, стараясь стать как можно меньше и незаметнее.
Петр прошел в свою комнату, чувствуя, как стены его собственного дома будто сдвигаются, становятся тесными. Он сел на край кровати, сжал кулаки. Пустота, о которой говорила мать, вдруг зазвенела внутри него с новой силой. И он с удивлением поймал себя на мысли, что та пустота была куда привычнее и спокойнее, чем это новое, тягостное чувство ответственности за чужую, сломанную жизнь. Но, раз взял, значит, теперь это его крест. Нести надо.
Первая глава здесь. В конце каждой главы ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь