Не родись красивой 54
Кондрат поднялся со стула, вытянулся. Душа его ясно понимала, какую ответственность он берёт на себя. Но вместе с этим он остро чувствовал и другое — ему доверяют. Его выбирают.
— О вступлении в партию не думал? — вдруг спросил Семён Петрович и посмотрел ещё строже.
Кондрат слегка смутился, но ответил честно:
— Думал, Семён Петрович. Да только… разве же мне можно?
— Чудак человек, — покачал головой Кислицын. — А отчего же нельзя? Конечно, можно. Только преданность свою надо показать.
— Я готов, Семён Петрович, — твёрдо сказал Кондрат. — Что скажете, то и буду делать.
— Ну вот и хорошо, — удовлетворённо кивнул тот. — Присядь.
Кондрат снова сел.
— Значит так, — продолжил Семён Петрович уже деловито. — Утверждаем тебя в списке на обучение.
— А когда учиться? — спросил Кондрат.
— А поедете вы уже на той неделе.
Кондрат невольно прикинул в голове.
— Так это ж выходит… два дня осталось.
— Ну да, — спокойно подтвердил Кислицын. — А тебя что-то дома держит?
— Да нет, — пожал Кондрат плечами.
Он тут же вспомнил Маринку, свои мысли о сватовстве, о свадьбе по осени, но вслух ничего не сказал.
— Ну вот и хорошо, — продолжил Семён Петрович. — Ничего отвлекать не будет.
Кондрат осторожно заметил:
— Только вот в колхозе дел много…
— Ничего, — отмахнулся Кислицын. — Там Степан Михайлович справится. Да и кроме тебя помощники есть. Колхоз никуда не денется.
Он посмотрел на Кондрата пристально.
— Ты смотри выше, Кондрат. Шире. Твоя дорога повыше колхоза будет, если не подведёшь.
— Не подведу, Семён Петрович, — снова твёрдо повторил Кондрат.
— Ну вот и хорошо. Тогда собирайся. И в понедельник с утра будь здесь.
— А что брать с собой? — спросил Кондрат.
— Ну что с собой? — усмехнулся Семён Петрович. — Смену одежды. И главное — голову не забудь.
— Голова всегда при мне, — чуть улыбнулся Кондрат.
— Вот и славно.
Кондрат помялся и всё-таки спросил:
— Ещё один вопрос можно, Семён Петрович?
— Задавай.
— А надолго уедем?
— Месяца на два - три, — ответил Кислицын. — Не волнуйся. Лишнего никто вас в городе держать не будет.
Кондрат кивнул.
Он ясно чувствовал: жизнь его делала крутой поворот.
— Проживание и питание будет за счёт государства. Понимаешь? — Семён Петрович говорил уже деловым, почти жёстким тоном. — Это значит, что учиться должен со всей выкладкой. Без поблажек.
Кондрат встал, вытянулся, будто по команде. В груди у него теснилось столько чувств, что казалось — вот-вот вырвутся наружу.
— Понял, — отчеканил он, с трудом удерживая голос ровным.
— Ну ладно, иди, — махнул рукой Семён Петрович и тут же уткнулся в бумаги, словно разговор был завершён и не терпел продолжения.
Кондрат не помнил, как вышел из кабинета. Лестница, коридор, двери — всё промелькнуло, как в тумане. Всё существо его ликовало. Казалось, внутри распахнулось что-то огромное, светлое, туда хлынул свежий поток.
Он легко вскочил на коня и тронулся в путь.
Город жил своей жизнью. Улицы были полны народу: все куда то спешили, у каждого было свое дело. Кое-где по дороге попадались автомобили — непривычные, всё ещё диковинные. Он провожал их взглядом.
— Эх, жизнь… — вырвалось у него.
Он поднял глаза к небу. Оно было высокое, солнечное, без единого облачка, ласковое — будто само благословляло на новое дело.
На окраине, у колодца, Кондрат остановился. Спрыгнул с коня, набрал холодной воды. Пил жадно, большими глотками, умывался, плескал ледяную воду на лицо, на шею. Вода приводила в чувство, освежала.
Голова кружилась от счастья. От перспективы. От мысли, что его заметили, выбрали, доверили. Учёба. Город. Новая жизнь.
— Эх, если всё так будет… — подумал он. — Заживём!
Он снова вскочил в седло и пустил лошадь в галоп. Ветер бил в лицо, дорога уходила под копыта, быстрая езда точно соответствовала тому, что творилось у него внутри.
Это была буря — но не тёмная, не разрушительная. А радостная, мощная.
Она переливалась всеми цветами, поглощала его целиком, согревала изнутри. И снова радовала, радовала, радовала — так, что казалось, этому чувству не будет конца.
Долгая дорога не остужала его. Напротив, мысли всё так же вихрем кружили голову, будоражили душу и сердце, не давая им ни на минуту успокоиться.
Когда Кондрат подъехал к дому, отец с матерью убирали сено. Уже несколько дней колхозники занимались сенокосом для личных хозяйств. Воздух был густой от сухого травяного запаха, от тепла и пыли. Сено шуршало, сыпалось, мягко оседало под ногами.
Кондрат взял вилы из рук матери.
— Иди поешь сначала, — проговорила Евдокия, окинув сына внимательным взглядом. — А уж потом за работу берись.
— Да успеется, мамань, — отмахнулся тот. — Тут немного. Сейчас быстро всё покидаю.
— Быстро-то, может, и не надо, — ворчливо ответила Евдокия. — Отцу на сушилах-то жарко, не загоняй его.
— Не буду, — коротко сказал Кондрат.
Он подцепил вилами большой, плотный пласт сена, легко поднял его над головой — будто и не было за плечами дороги, будто силы только прибывали — и метнул наверх, на сушилы. Фрол ловко принял, потащил в дальний угол, стал притаптывать, чтобы уложить плотнее, убрать всё до последней травинки.
Работа шла споро. В движениях Кондрата была необычная лёгкость, почти задор. Он чувствовал, как радость, с которой он ехал всю дорогу, не рассеялась, а словно перелилась в руки, в плечи, в каждое движение. И даже привычный, тяжёлый труд сейчас казался не в тягость, а в радость.
Евдокия всё поглядывала на сына — украдкой, будто боялась спугнуть его хорошее настроение. Наконец, не выдержала:
— Сила-то в тебе, Кондрат, немеряная, — сказала она.
Кондрат и вправду был высокий, плечистый, в движениях читались уверенность и размах. Работа спорилась, он не чувствовал тяжести.
— В пору входишь, — продолжила Евдокия, не отрывая взгляда. — Самое время жить начинать. Жениться бы тебе надо, сынок.
Кондрат усмехнулся, перекинул очередной пласт сена и ответил весело, даже задорно:
— Женюсь, мать, женюсь. Но сначала учиться надо. Учиться.
Евдокия нахмурилась, не сразу поняв.
— Так ты уж вроде школу-то закончил.
— Школа — это не то, — отмахнулся он. — Там учат писать да читать. А есть такое место, где учат жить.
Он говорил с жаром, глаза его светились.
— Новой жизни буду учиться, мамань.
— Это как? — удивилась Евдокия.
— А вот так. Через два дня уезжаю.
Евдокия всплеснула руками, словно её ошпарили:
— Да как же так, Кондрат?
— В райкоме сегодня был, — спокойно, но с гордостью сказал он. — Предложили. В губернию поедем. Учиться.
— Да на кого ж вам учиться-то? — растерянно спросила мать.
— На партийцев, маманя.
— Да ты ж вроде не в партии, — не унималась она.
— Вступлю.
— Так кто ж тебя возьмёт? — уже с тревогой проговорила Евдокия.
— Возьмут, — уверенно ответил Кондрат. — Сегодня сам Семён Петрович спрашивал, не хочу ли я в партию.
Евдокия покачала головой, всматриваясь в сына, будто видела его впервые.
— Кондрат… да сможешь ли ты?
— Смогу, маманя, смогу! — горячо отозвался он. — Хочу! Вся кровь во мне кипит!
Фрол, до этого молча притаптывавший сено на сушилах, подал голос:
— Вот это новости… Так, стало быть, уезжаешь?
— Да, бать, — ответил Кондрат. — Через два дня. За это время нашу делянку скосить надо.
— Так не успеешь, — усомнился Фрол.
— Успею, бать, успею, — упрямо сказал Кондрат. — А сушить самим придется. Полька уже большая. Я у Степана Михайловича лошадь попрошу. Подойдёшь к нему – он даст. Перевезёте. Помощников-то у вас теперь нету.
— Ничего, управимся, — тут же спохватилась Евдокия. — Полька выросла, сено сушить сможет. А уж перевезти… как-нибудь.
И тут её словно осенило.
— А как же ты, сынок, поедешь, — тревожно спросила она, — если денег-то у нас совсем нет?
Кондрат рассмеялся легко, успокаивающе:
— Ай, не надо, маманя. Семён Петрович сказал: и жить будем, и питаться — за счёт государства. А потом государству своему служить будем верой и правдой.
Евдокия молча перекрестилась. В груди у неё было и тревожно, и горько, и гордо сразу. Перед ней стоял уже не просто её Кондратка, а человек, у которого своя дорога — высокая, трудная и неизвестная.