— Скорей, под навес! — перекрикивая дождь, сказал Ромка.
Лавчонка была закрыта, но от неё все ещё пахло тёплым попкорном, сосисками, огурцами и сыром. Хлюпая по разраставшимся лужам, Ромка забежал под козырек и прильнул к шершавой стене, отпечатав следы сжатых плеч.
— Да слышу я, — отозвался Андрей, — не ори.
Андрей стоял в уверенной позе, расставив ноги пошире: голова откинута; шоколадные волосы развеваются на ветру и редкими прядями падают на прикрытые от радости глаза, на улыбку, которую порывистый дождь был не в силах сбить.
— Разве не красота? — спросил Андрей, и без того зная, что Ромка не поймёт. — А как пахнет, а? Корой! Жирной землёй. Люблю я дождь.
— И простуду схватишь, и на больничный пойдёшь, и зарплату урежут, и лекарства сейчас дорогие! Андрей, не будь дураком, иди под навес.
Андрей со снисхождением заглянул в пугливые глаза Ромки.
— Сам дурак. Что под навесом, что тут — заболеешь.
— А вот и нет! Тут…
— Скучно. А здесь — стихия, буря, порыв!
— За стихией приятнее следить из теплого угла… АПЧХИ!
— Правду говорю, заболел. Дурачок… — он подошёл и укутал Ромку в куртку. — Забавно ты трясешься! Вот почему я не болею, а? Дождь один, всех одинаково обдает?
— Н-н не… э… знаю… АПЧХИ!
— Кто-то слабенький, а кто-то сильный. Если жизнь под навесом просидеть, будешь со всякой херни чихать и расклеиваться. Человек — это гордо… Человек ни от чего не зависит, от себя он зависит… Вот я решил, не заболею — смотри: здоров и цел. А ты признал, что от дождя можешь простудиться — оно и вон, прячься не прячься, достало тебя.
У Ромки тряслись челюсти, краснел и набухал острый нос. Верно говорил друг, и было приятно, что куртку отдал, правда не занимать ему, Андрею, в хвастовстве. Но Ромка и это прощал. Друг добра желает, вот главное, а то что по-другому сказать не умеет — пустяк.
— С-спас… с… сибо!
— Чего там.
Андрей крепко обнял промокшего Ромку и замолчал. Ветер доносил шелест осин и берёз; дорожка аллеи, старая, покрытая трещинами, кряхтела, желтея от шествия блестящих листьев. Под их янтарно-красным ковром в шагах трёх от навеса лениво текла река, и волны, лаская берег, недолго пугали водомерок и круживших у камышей мошек. Когда небо сменило вечерний наряд на фиолетовую ночнушку, всё разлетелось, убежало, — так природа ушла на покой.
— Ж-жрать охота, — буркнул Андрей и прихлопнул на плече москита. — Пош-ш-шли уже. Заболею с-сам с тобой. Ну, чё завис?
Противный ветерок покатил по дорожке сухой, дырявый лист.
— Не хочу домой, — признался Ромка и чихнул, — предчувствие плохое.
Андрей вышел из-под навеса, размял спину, зевнул и поплелся к парковым воротам.
— Оно у тебя десять раз на дню такое…
***
Жили друзья через дорогу, в домах их не было лифтов, и Андрей, поднимаясь по чугунной винтовой лестнице, мог видеть через узкие окошки пролетов своего подъезда Ромку, точно также шедшего наверх в своем доме.
В прихожей Андрей снял уличное, переоделся в сухое и, забежав в ванную, пустил горячую воду. В кухне, бросив на черствый ломоть кусок сыра и колбасы, заварил чаёк и в одних трусах и майке подошел к окну.
«У Ромки света нет? И у меня бы отключили. Странно», — подумал Андрей и сварганил второй бутерброд.
Засел смотреть «Пиратов Карибского моря», но сыр и колбаса оказались пресными, чай горчил, телефон вечно сползал и падал.
— Не, позвоню.
Набрал Ромкин номер раз, второй, третий — нет ответа. Выждал десять минут и позвонил ещё — абонент не доступен.
— Может, с бабой? А я тревогу бью… Хотя, какая баба? Ромка-то? Девстенником помрёт…
И Андрей кинул обеспокоенный взгляд на окна друга.
***
Всё это время соседская квартира и вправду пустовала. Пока Андрей набирал ванну и возился с ужином, Ромка незаметно выбежал на улицу с коробкой от обуви. На звонки он не отвечал только потому, что сел мобильный.
Жил Ромка без девушки, с котом Барсиком. Это был рыжий перс с пушистой мягкой шерстью, умными зелеными глазами и влажным носиком-кнопкой.
Приди с работы, щелкни замком входной двери или завозись в прихожей, Барсик — тут как тут. И в ноги, и мур-мяу, и на ручки просится, прям на задние встаёт и упирается в колено. А у него, у Ромки, на случай вкусность припасена, корм дорогой и натуральный; чуть ты в кухню, Барсик — за тобой, к мискам. И с таким аппетитом уплетает, лакомится, что, словом, и тепло, и забавно на душе.
Но в последнее время Барсик захворал. То ни ест, то много спит, то вообще он горячий, как печка, а нос сухой. Сдали анализ на кровь, мочу и кал.
— Почкам хана, — признался ветеринар. — Вот рецепт, — перечислил пять дорогих препаратов, — следующий!
Диетический корм стоил в два раза дороже обычного. Ромка занимал у Петровича, соседа по лестнице, у баб Нины, этажом ниже живёт, продал пару брюк и рубашку да влез в долги.
Утром, перед работой, отвозил кота в ветеринарку на процедуры, и в итоге приезжал на работу на час позже. Урезали зарплату.
— Что вы, у меня… это…
— Ну, — нукал Семён Прокопыч, толстый мужик с красным лицом; глаза его наливались кровью, а роговая оправа покрывалась испариной, как у настоящего начальника.
— Да так, ничего…
А потом Ромка нервничал, весь день себя тряпкой обзывал, гадая меж тем: как там Барсик, один? Не обиделся?
Вечером уставший Ромка забирал Барсика домой. Откроет однажды переноску в прихожей, выпустит… и в шоке. Шерсть клочьями, как перья воробья, попавшего в дождь; лапы дрожат; глаза мутные, закисли и слипаются.
***
***
Когда-то упитанный, а теперь худой кот еле-еле передвигает лапы, не просится на ручки; вся его жизнь проходит теперь на подушке: вот он со второй попытки запрыгнул на диван и сел буханкой — редко встает, чтобы поесть, попить или сходить в туалет.
— Что-то я плачу, плачу, — заикнулся Ромка перед ветеринаром следующим утром, — а Барсику хуже…
— Что поделать? Здоровье не купишь. Пусть доживает, Барсик ваш. Переходите на обычный корм, если со средствами туго.
— А куда мне… диетический деть? Я пачку купил. И, скажите, зачем это всё делалось, если толку ноль?
— Гм, следующий…
Тем вечером, вернувшись из парка, Ромка нашёл Барсика у порога расцарапанной входной двери; кот ужался в комок, в кучку рыжих отрепьев осенних листьев, с протянутой сухой лапкой, и пахло от него гнилью.
Ромку бросило в дрожь; достал из шкафа коробку, вышвырнул куда-то кеды, уложил Барсика и понесся в ветеринарку.
— Жив, жив? — спрашивал Ромка полчаса спустя у ветеринара. Они стояли за стойкой, над Барсиком; в свете трещащих ламп бледный Ромка теребил кота за лапку, гладил. — Жив!
— Мне жаль, но он не дышит. Сердце не бьётся. Он холодный. Мне жаль, правда.
— Как же? Вы такое… Проверьте, послушайте…
После этой бессмысленной процедуры лицо ветеринара сделалось серьезнее.
— Мне жаль.
— Что мне ваше… жаль? — хотел выдавить Ромка сквозь слёзы, не стесняясь посетителей. Но вышло у него нелепое хриплое бульканье.
— Вы можете воспользоваться нашими услугами кремирования или похорон на кладбище домашних животных.
— Как я… без него-то?
И в обморок…
Уложили Ромку в подсобке на лавку. От запаха недоеденных котлет, брошенных в контейнере на столе, и душной вони лекарств склонило в сон. Морщась, время от времени Ромка всхлипывал: «Бар… барси…», «Дождь — не беда…», «он пришел, пришел ко мне, отдайте, не забирайте…».
За час до конца рабочего дня Ромку разбудили, напоили малиновым чаем, успокоили, добились соглашения на кремацию и учтиво попросили приходить завтра. Ромка приставал с вопросами: где Барсик? Дали ль ему корма? Сколько раз ходил в туалет?
— Нам жаль, он…
— Не поел? Как же, как же…
— Идите домой.
Ромка медлил: то ключи терял, то телефон искал под лавкой.
— Пожалуйста, возвращайтесь завтра.
С тем его выперли на улицу, добавив: «нам правда очень жаль», и дали красный ошейник Барсика. Не из жалости, не на память, — просто резина в прах не обратится.
— Так что? Барсик, это самое…
Это самое. И до странного легко, и больно… Ой, кто это? Точно в коленку уперся? И вверх пополз, до сердца, и коготками впился, прям по сердцу лапкой водит?
И куда теперь? Домой? Где дверь с царапинами, на кухне мисочки с недоеденным кормом и недопитой водой, в коридоре — лоток? Спать на постели, где покоятся клочки шёрстки? К Андрею? Который дрыхнет и не поймёт? Для него Барсик — питомец, кошак, а не брат или близкий товарищ.
Ведь мамин то был кот, мамин… Она умирала, а Барсик, ещё крохой, у неё в седых волосах игрался. «Возьми, — говорила Ромке при смерти, — береги, люби… не подведи меня».
— Сберег, — хмыкнул Ромка.
Ноги привели его к парку, к холодным стенам лавчонки, к навесу.
Зашумели осины и березы; сквозь мурчание реки полился жалкий стон.
***
Утро Андрей начинал с пробежки. Он уже выпил кофе и сходил в душ, постоял у окна и подышал свежестью субботы. Ему нравилось смотреть на прохожих: такие разные, озабоченные, идут куда-то и не знают, что на них смотрят.
Ну, нечего время попусту терять. Оделся в спортивный костюм, взял телефон, наушники, поставил песню и отправился в парк. Три кружка — и достаточно.
Погода была приятная. От недавно прошедшего дождя пахло волей и свободой; ветер толкал в бока, морозом обдавал лицо, но Андрей бежал, летел, мчался, и сердце его радовалось новому дню, незнакомцам, лужам и свежести.
«Бомж какой-то», — завидел Андрей издали сидящую под навесом фигуру.
— Блин, Ромка… Ромка!
Но Ромка, точно мертвец, обмяк. Он сидел в жалкой позе, поджав колени к груди, и без перерыва перебирал красный ремешок. Щеки его слишком впали и поблекли, чтобы нарумяниться приветом. Да и некому было ответить — в пустом, разбитом взгляде, в глазах, опухших от розово-темных мешков, точно и не жило никакого Ромки.
Андрей добежал с отдышкой.
— Ромка, да что, что такое? Может, воды? Попить…
Ромка взглянул на него, громко и туго сглотнул:
— Оставь меня.
— Что было?
— Оставь.
— Тоже мне, обиженка! Нормальные люди не сидят в одежде на грязной земле.
— Уйди…
— Эх, Ромка, — Андрей сказал это снисходительно. — Дурачок ты. Радуйся! Жив, дышишь, руки у тебя и ноги две, зрение… Ой, достало! Дурак ты, дурак, — топнул Андрей. — Я ж помочь!.. Ну что? Носки не те, дождь не пошёл, а обещали? Что?! От фигни всякой… Опять какую-то херню себе... Задолбал! Да живи ты нормально, как я, как все, как люди. Девушку заведи, семью… Что ты возишься?! Сюда слушай! — Андрей выхватил ошейник, Ромка побледнел, затрясся, открыл рот и протянул слабую руку.
— Ну, не умер? Правда, просто? Человек — это гордо. Он зависит от себя, не от дождя, не от… Ошейника? Вот, глянь, — и Андрей с размаха забросил ремешок в чрево реки. — Не умер? Дышишь? А хорошо я, хорошо полетело… Ну так, Ромка? Ромка… Роман?
Вставший Ромка качался на дрожащих ногах. «Упадёт!», — испугался Андрей, решил поддержать… Но друг сорвался с места и побежал к берегу.
— Что с тобой?.. Куда?!
Ромку было не остановить. Во все стороны летели брызги луж, желто-черная шелуха, трава, кувшинки…
Ромка влез по пояс в ледяную реку. Он шарил по дну, перебегал, рыскал, а вода нещадно сковывала движения холодом, судорогами. Вот упал на колени, а обмерзшие руки все ищут без разбору, ищут, медля.
— Ромка! — вопил Андрей, заходя в реку по щиколотку. Ступни немели, и Андрей вылетал и садился на влажную траву, растирая больные места. — Дурак, вылазь!
— А-а-ай! Хол-л… а-а-о…
Ромка потянулся к Андрею бледно-тёмными пальцами — шагнул раз, второй — «вы…та… щи!» — околел — рухнул.
К берегу прибило чёрные листы.
Автор: Александр Чумичёв
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59991-naves.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: