Глава 27: Беременность
Прошло полгода. Суровая, снежная зима, казалось, промыла город до скрипа, а потом нехотя отступила, уступив место хрупкой, обманчивой весне с ее промозглыми ветрами и грязными проталинами. Их жизнь, преодолев болезнь и обретя шаткое перемирие с Халидом, вошла в спокойное, рабочее русло. Зарема вернулась к учебе, теперь с удвоенной энергией, Али, сохраняя низкий профиль, через верных людей выстраивал новую, менее публичную бизнес-модель. Отношения с Халидом стали теплыми, в рамках сдержанной, северокавказской доброжелательности: редкие звонки, короткие визиты по воскресеньям на обед, нейтральные разговоры о делах. И вот в этот, казалось бы, налаженный мир тихо вкралось новое, необъяснимое состояние.
Сначала Зарема снова почувствовала усталость. Но не ту, изматывающую, как перед болезнью, а какую-то мягкую, обволакивающую сонливость. Ее, всегда жаворонка, стало тянуть прилечь днем. Потом, совершенно неожиданно, добавилась утренняя тошнота — не резкая, а та, что подкатывает к горлу муторной волной при одном виде или запахе пищи. Будущий врач в ней, прошедший уже основы акушерства, мгновенно выстроил логическую цепочку и насторожился. Но разум, помнящий весь груз прошлого, яростно отказывался верить. Это было слишком огромно. Слишком ответственно. И безумно страшно.
«Не может быть, — убеждала она себя, стоя у зеркала и всматриваясь в свое отражение. — Просто последствия болезни, авитаминоз, стресс. Надо пропить витамины». Но дни шли, и симптомы не исчезали, а лишь обрастали деталями: обострившееся обоняние, когда запах любимых духов Али стал казаться ей удушающим; странная тяга к соленому; непривычная эмоциональная хрупкость, когда она могла расплакаться из-за разбитой чашки. Страх рос вместе с подозрениями. Ребенок. Их ребенок. Плод их запретной, выстраданной, опаленной общественным порицанием любви. Что он принесет с собой? Безусловную радость или станет новым клеймом, мишенью для шепотов: «Ребенок от старого», «Закрепила положение», «Бедный малыш»? А как отреагирует отец? А Луиза? Мысль о новой волне ненависти со стороны сводной сестры леденила душу.
Тест она купила тайком, в аптеке на другом конце города, надев темные очки, будто шпионка. Сделала его в полдень, когда Али был на важной, долгой встрече. Две полоски. Яркие, четкие, неопровержимые, как приговор судьбы. Она опустилась на холодный кафель пола в ванной, прижала пластиковую палочку к груди и заплакала. Тихими, сдавленными рыданиями, в которых смешались все страхи и вдруг прорвавшееся сквозь них огромное, щемящее счастье. Теперь их любовь будет иметь лицо. И это меняло всё.
Вечером Али заметил ее неестественную задумчивость, следы слез на щеках, которые она не успела скрыть. Он сразу насторожился, подошел, взял за подбородок, заставил посмотреть на себя. «Зарико? Что случилось? Опять кто-то что-то сказал? Луиза?» — в его голосе зазвучала знакомая стальная нотка готовности к бою.
Она покачала головой, не в силах вымолвить слово. Потом отвела его в спальню, молча открыла ящик тумбочки и выложила на постель тест. Он посмотрел на белую пластмассу, не понимая сначала. Медленно, будто в замедленной съемке, понимание дошло до него. Его лицо преобразилось на глазах. С него слетела вся усталость делового дня, все тени прошлого. Оно стало молодым, ошеломленным, растерянным, как у юноши.
«Это... Это правда?» — выдохнул он, и голос его сорвался на шепот.
Она лишь кивнула, снова чувствуя, как подступают слезы.
Он медленно, как бы боясь спугнуть невероятный миг, опустился перед ней на колени, положил голову ей на колени и обнял за талию, крепко-крепко, прижавшись щекой к тому месту, где теперь зарождалось их общее будущее. Он не говорил ничего. Просто дышал, и его дыхание было горячим и прерывистым. Потом поднял на нее глаза. Они сияли влажным, восторженным блеском. «Ты... Ты не бойся, слышишь? Ничего не бойся. Я с тобой. Всегда. Мы справимся со всем. Со всем на свете».
Первые дни после признания были похожи на сладкую, головокружительную эйфорию. Они могли часами говорить о будущем, строить воздушные замки. «Если мальчик — назовем Халидом, в честь деда, — сказала как-то вечером Зарема, лежа с головой на его плече. — Пусть носит имя самого сильного и честного человека, которого я знаю». Али молча кивнул, и его глаза блестели так, что в них, казалось, отражались все звезды. Он опекал ее теперь как хрустальную реликвию, бесценный и хрупкий сосуд: носил завтрак в постель, запрещал поднимать что-либо тяжелее книги, читал вслух статьи о внутриутробном развитии. Его забота была немного суетливой, трогательной в своей неуклюжести.
Но страхи, отодвинутые на первый взгляд радостью, не отпускали. Зарема ловила себя на том, что в людных местах инстинктивно прикрывает живот рукой, будто защищая его от невидимых взглядов и мыслей. Она боялась выходить в свет, боялась возможных встреч со старыми знакомыми, боялась родов и той уязвимости, которая с ними связана. Али же терзался совсем другими, мужскими страхами. Он был старше. Насколько хватит его сил, чтобы быть настоящим отцом — не дедом-попечителем, а тем, кто будет бегать с сыном по футбольному полю, учить его драться и жить? Увидит ли он, как тот окончит школу, женится? Не станет ли он обузой для молодой жены и подрастающего ребенка? Но свои тревоги он прятал глубоко, за семью замками, являя Зареме только несокрушимую, как скала, опору и бесконечную нежность.
Объявлять родителям поехали вместе, выбрав обычное воскресенье. Зарема еще не носила свободную одежду, скрывающую фигуру, но от нее, казалось, исходило особое, внутреннее сияние, какая-то мягкая завершенность. Мать, открывшая им дверь, ахнула, еще не зная причины, просто увидев выражение ее лица. За чаем, после обычных расспросов о делах, Али положил руку на плечо сидевшей рядом жены и сказал четко, громко, с гордостью и скрытым вызовом, будто бросая невидимому миру перчатку: «Халид, у нас к вам важная новость. Аллах даровал нам великое благословение. Зарема ждет ребенка. Я стану отцом».
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Мать вскрикнула, прикрыв рот ладонями, глаза ее округлились. Халид замер. Его взгляд, тяжелый и пристальный, медленно скользнул с сияющего лица дочери на ее еще плоский живот, потом перешел на Али, изучающе задержался на нем.
«Ребенок... — произнес он наконец очень медленно, растягивая слово, будто пробуя это странное, новое для их ситуации понятие на вкус. — Значит... будет продолжаться. Род. Жизнь. Наша кровь». И тогда, к удивлению всех, его суровое лицо озарилось не улыбкой, а каким-то глубинным, странным облегчением, смывшим последние морщины напряжения. Для него, хранителя традиций, рода, фамильной чести, ребенок был не скандалом, а высшей легитимацией. Теперь это была не связь, не греховная страсть, а законная семья. Со своим будущим, своим продолжением, своим местом в цепи поколений.
Мать заплакала, обнимая Зарему, приговаривая что-то сквозь слезы. Халид встал, тяжело ступая, подошел к Али и крепко, по-деловому, пожал его руку, задержав рукопожатие. «Поздравляю. Это... огромная ответственность. Самая большая в жизни мужчины. Но я вижу — ты справишься». В этих простых словах прозвучало окончательное, бесповоротное признание его статуса, его права быть главой этой новой семьи.
Новость, как и ожидалось, разнеслась по общему кругу со скоростью лесного пожара. Реакции были пестрыми. Родня Халида, особенно старшее поколение, поздравляла сдержанно, но искренне — ребенок волшебным образом сглаживал остроту прежнего «греха», переводя историю в плоскость традиционной семейной ценности. Знакомые делились на тех, кто шептался: «Ну, что, закрепила положение, умная девочка», и тех немногих, кто радовался по-человечески. Луиза ответила громовым, зловещим молчанием, которое было хуже любой истерики. Зарема училась не замечать шепот, отгораживаться от него. У нее внутри росло живое, реальное оправдание, ее главный смысл и щит. Она часто клала руку на еще почти плоский живот и тихо, про себя, шептала: «Ты будешь сильным. Сильнее всех их пересудов и злых языков. Ты будешь самым весомым нашим аргументом перед лицом всего мира. Ты — наше чудо».
Ночью, в их постели, она брала его большую, теплую руку и прикладывала ладонью к своему животу. «Чувствуешь что-нибудь?» — спрашивала она шепотом.
«Пока нет, — так же тихо отвечал он, прислушиваясь. — Но чувствую будущее. Оно... теплое. Оно здесь».
Они не говорили вслух о своих страхах. Вместо этого они говорили о том, как обустроят детскую, о том, будет ли у малыша его упрямый подбородок или ее глаза, как будут гулять втроем в парке. Ребенок, не родившись, стал их новой, самой мощной и неприступной крепостью. Он был одновременно их величайшей радостью и источником новой, обостренной уязвимости, но и невероятной, доселе неведомой силы. В этой новой жизни, тихо пульсирующей под ее сердцем, уже таились ответы на многие старые вопросы и зародыши новых испытаний. Но здесь и сейчас, в темноте, под одним одеялом, они были просто двумя влюбленными, ставшими родителями. И этого осознания, этого тихого, трепетного чуда, им пока было достаточно.
Глава 28: Роды и новый союз
Поздняя осень пришла ровно через девять месяцев, замкнув круг. Деревья за окном стояли голые и черные на фоне серого, низкого неба. Зарема уже не могла спать на спине, ходила, переваливаясь, как уточка, и ловила на себе умиленные взгляды соседей. Все было готово: крошечная комната превратилась в уютную детскую в пастельных тонах, стояла наготове сумка для роддома. И вот однажды глубокой ночью, когда город за окном погрузился в сон, тишину разорвала острая, схватывающая боль внизу живота, не похожая ни на что, испытанное ранее. Схватки начались внезапно и неумолимо, будто сама природа решила больше не ждать. Зарема, знавшая наизусть всю теорию трех периодов родов, сначала попыталась дышать «по-собачьи», считать интервалы. Но очень скоро боль стала всепоглощающей, стирающей мысли, требующей всей ее концентрации.
Али, спавший чутким сном последние недели, проснулся от ее сдавленного стона. Он увидел ее широко открытые, полные сосредоточенного ужаса глаза и превратился в идеальную машину по исполнению протокола, который они обсуждали с врачом. Собранность, четкость действий: проверка документов, сумка у выхода, машина, заранее отогретая и стоящая у подъезда. Но под этой ледяной маской собранности бушевала такая паника, перед которой меркли все биржевые крахи и провальные сделки прошлого. Он видел, как она бледнеет, как губы ее побелели от того, что она их кусала, и этот вид ввергал его в первобытный ужас.
В машине, на пустой ночной дороге, она молчала, лишь тяжело и ритмично дыша, вцепившись одной рукой в его плечо так, что ногти впивались в ткань пиджака. В салоне раздался резкий звонок телефона, подключенного к магнитоле. Халид. Али, не глядя, сбросил вызов. Через минуту звонок повторился, настойчиво. Он взял трубку на громкую связь, не отпуская руль.
«Что?» — выдохнул он, и в его голосе прозвучало нетерпение и напряжение.
Голос Халида в динамиках был жестким, как сталь: «Что случилось? Мать только что звонила, говорит, Зарема ей звонила, голос был не ее, задыхалась!»
«Едем в роддом. Схватки. Уже сильные», — коротко бросил Али.
Пауза на том конце была короткой, но очень емкой. Потом прозвучало: «В какой? Мы выезжаем, будем через пятнадцать минут».
Али хотел было отказать, сказать, что справятся сами, но в глубине души понял — это бесполезно, да и, как ни странно, не нужно. «Первый перинатальный. Центральный вход».
Холодный, ярко освещенный коридор роддома в предрассветные часы показался Али чистилищем. Он метался, как раненый зверь в клетке, не находя себе места, прислушиваясь к каждому звуку из-за закрытых дверей. Халид появился через двадцать минут, один, в расстегнутом пальто, с лицом, как будто вырубленным из гранита. Жена его, переглянувшись с Али кивком, молча прошла к дочери. Халид остался в коридоре, прислонившись к стене напротив Али.
Два орла, два вожака, оказались запертыми в четырех стенах, беспомощные перед тайной, происходившей за дверью. Они не разговаривали. Просто стояли, разделенные несколькими метрами казенного линолеума, и слушали доносящиеся из-за дверей чужие крики, стоны, приглушенные голоса медперсонала. Каждый новый звук заставлял Али вздрагивать, а его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Халид, наблюдая это, тяжело оттолкнулся от стены, подошел и положил свою широкую, тяжелую ладонь Али на плечо, заставив того замереть. «Дыши, — хрипло сказал Халид. — Дыши глубоко. Женщины рожали всегда. И наша — сильная. Выдержит». В его словах не было пафоса, была простая, мужицкая уверенность, которая чуть пригасила вихрь страха в груди Али.
Потом Али, не в силах больше молчать, начал шептать что-то себе под нос. Сначала бессвязно, потом в его шепоте проступили ритмичные арабские слова — суры из Корана, мольбы о защите и здравии. Халид, услышав знакомое, священное пение, сначала замолчал, прислушиваясь. Потом, не глядя на Али, тихо, своим низким, басовитым голосом, присоединился. Их голоса, разные по тембру, слились в один монотонный, убаюкивающий гул, заполнивший пустой коридор. Они молились на арабском, на языке, объединявшем их веру, их культурный код, их общее прошлое и теперь — это трепетное, новое отцовство.
Врач, молодая, но с усталыми глазами за очками, вышла к ним через несколько часов. Лицо ее было серьезным. «Осложнения, — сказала она без предисловий. — Плод крупный, идет тяжело. Головка не проходит. Есть риск гипоксии. Нужно решать вопрос о кесаревом сечении. Подпишите согласие, на всякий случай». Она протянула Али клипборд с бумагами. Рука его дрожала так, что он не мог попасть шариковой ручкой в отведенную для подписи строку. Халид, молча наблюдавший за этим, одним движением взял у него из рук клипборд и ручку, сам быстрым, уверенным росчерком поставил свою подпись в графе «близкий родственник», потом снова сунул все в руки Али. «Подписывай. Они знают, что делают. Доверься». В этот момент они были не зятем и тестем. Они были двумя союзниками в окопе, передающими друг другу оружие.
После бесконечных, тягучих часов, когда первые лучи утра уже зазеленели в окне в конце коридора, та же врач вышла снова. Она сняла маску, и на ее лице была усталость, смешанная с облегчением и даже легкой улыбкой. «Все хорошо. Родился мальчик. Четыре килограмма сто граммов. Ваша героиня — просто богатырь, в последний момент все получилось, родила сама, без операции. Отходит от наркоза, спрашивает вас. Поздравляю».
Реакция Али была негромкой. Он не закричал, не заплакал. Он просто прислонился лбом к холодной кафельной стене, закрыл глаза и выдохнул. Выдохнул все: месяцы тревоги, часы ужаса в коридоре, всю тяжесть ожидания. Из его груди вырвался долгий, сдавленный стон — звук сброшенного неподъемного груза.
Халид отвернулся, быстрым, стремительным движением ладони провел по глазам, смахивая навернувшуюся влагу. Потом он развернулся и с силой, но беззвучно хлопнул Али по спине, едва не сбив с ног. «Ну что, поехали, дед. Поздравляю. Теперь ты по-настоящему в клубе». В его голосе звучала хриплая, счастливая усталость.
В палате Зарема, бледная как полотно, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу, сияла таким светом, что затмевала тусклые лампы. На ее руках, прижатый к груди, лежал тугой сверток в белой с голубыми полосками пеленке.
Али подошел первым. Он смотрел сначала только на нее, гладил ее по волосам, целовал в лоб, в щеку. «Как ты? Господи, как ты?» — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.
«Живая, — прошептала она, и слабая улыбка тронула ее губы. — Устала. Но... посмотри на него. Он твой ,вылитый ты».
Он наклонился над свертком. Увидел сморщенное, красноватое личико, покрытое белесым пушком, плотно сжатые веки, маленький, совершенный ротик. Его сын. В его груди что-то гулко, с огромной силой перевернулось, и мир на мгновение поплыл, лишившись красок и звуков, кроме этого тихого сопения.
Халид подошел следом, почти на цыпочках. Он смотрел на внука, и его суровое, изборожденное морщинами лицо стало вдруг мягким, расплылось в такой нежной, почти детской улыбке, какой Зарема не видела с тех пор, как была маленькой девочкой и забиралась к нему на колени. «Внучок... — прошептал он, и его могучий бас стал тихим и бережным. — Здравствуй, воин. Молодец, дочь. молодец. Выдержала». Он наклонился, поцеловал Зарему в лоб, потом, после секундного, почтительного колебания, положил свою огромную, грубую, покрытую шрамами и мозолями руку на темя младенца, легонько, как бы благословляя. «Крепкий. Крупный. Весь в наш род. Лоб широкий, взгляд (хотя глаза были закрыты) — упрямый. Наш».
Когда первая суета улеглась, и мать Халида, плача и смеясь, начала раскладывать привезенные из дома пироги и куриный бульон, Али посмотрел через палату на Халида. Тот стоял у окна, глядя на улицу, но его плечи были расслаблены, а спина, обычно прямая как струна, слегка согнулась от усталости и облегчения. Али подошел.
«Халид, — сказал он тихо. — Мы с Заремой решили. Если ты не против... Мы хотим назвать его в твою честь. Халидом».
Халид замер, не поворачиваясь. Потом медленно обернулся. Его глаза, темные и пронзительные, были широко открыты. Назвать первого внука, наследника, в честь живого деда — на Кавказе это высший знак уважения, преемственности, признания главенства рода. Для мужчины, который в глубине души считал, что его прямая линия с дочерью прервалась, это было исцелением раны, о которой он никогда не говорил. Это значило, что его имя, его дело, его кровь будут жить.
Его крепкое горло сдвинулось. Голос, когда он заговорил, был глухим и сорвавшимся. «Я... я буду этим безмерно гордиться. Спасибо. Большое спасибо». Больше он не смог ничего сказать, только кивнул, снова отвернувшись к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.
На следующий день в палату пришел мулла. В тишине, нарушаемой лишь писком новорожденного и шумом города за окном, среди запахов антисептика, лекарственных трав и детской присыпки, прозвучали священные слова, и было наречено имя: «Халид, сын Али». Малыш Халид пищал и морщился, когда ему в ушко читали азан, и старший Халид стоял рядом, положив свою тяжелую, надежную руку на плечо Али, и глаза его, не отрываясь, были прикованы к лицу внука. Зарема, невероятно уставшая, измотанная, но переполненная таким счастьем, которое, казалось, вот-вот разорвет ее изнутри, смотрела на эту картину: ее отец и ее муж, два сильных, независимых, когда-то поссорившихся орла, теперь склонившие головы над ее птенцом. Они были разными поколениями, разными характерами, разными судьбами, но в этот святой миг они стали одним целым — семьей. Настоящей, нерасторжимой. Ребенок, зачатие которого еще недавно могли счесть скандальным «плодом греха», стал живым, дышащим, кричащим мостом. Мостом между прошлым и будущим, между враждой и надеждой, между гордостью одного рода и любовью другого. И этот мост, она это чувствовала каждой клеткой своего уставшего тела, будет прочнее любых горных перевалов, любых жизненных бурь. Теперь они были связаны кровью. Навсегда.